Сент-Клемент-Дейнс. Почему моя мать, кем бы она ни была, решила оставить меня на пороге именно этой лондонской церкви, я, наверное, никогда не узнаю наверняка. Может, дело в том, что святой Климент считался милосердным. Возможно, она надеялась, что Господь проявит милосердие к ней самой за то, что она оставила в корзинке на церковных ступенях младенца, которому было всего несколько часов от роду. А может, она молила о милости для меня или хотела, чтобы я осталась на праведном и божьем пути, раз уж она доставила меня — в буквальном смысле — к порогу дома Господня. Понятия не имею. Но я знала одно: я буду вечно благодарна церковной органистке, вдове Лувель, которая забрала меня к себе и вырастила как родную дочь.
Когда я возвращалась через город, пошел снег. Действительно, наступало Рождество. Я почти не думала о празднике: работа в «Обществе Красных Плащей» отнимала куда больше времени, чем я осознавала. Отстрел бродячих волков и усмирение конфликтов стали обыденным делом. По правде говоря, я была одновременно и занята, и одинока. Куинн поправился, но всё еще был в отставке, а Харпер уехала. Остались только волки и я. Даже Львиное Сердце стал странно тихим: я не видела его уже несколько недель. Неудивительно, что я проводила столько времени в штаб-квартире, пожирая глазами агента Хантера. Но теперь мои сапоги несли меня домой, впервые за долгое время, в чем мне не хотелось признаваться даже самой себе.
Я заглянула в пекарню, где купила буханку хлеба и имбирное печенье, а затем в бакалею за бутылкой кларета. Затарившись, я направилась к бабушке.
Вдова Лувель жила в маленькой квартирке неподалеку от Стрэнда, рядом с Сент-Клемент-Дейнс. Я поднялась на два пролета и подошла к двери. Изнутри доносилось пение женщины, которую я полюбила как родную; она пела на своем родном французском.
Я постучала:
— Bonjour, Grand-mère.
Пение оборвалось, и мгновение спустя дверь широко распахнулась.
— Клемени, о Клемени, о Клемени! «Апельсины и лимоны», заходи, девочка, — запричитала она, обнимая меня так крепко, что я едва могла дышать. — Господи боже, кожа да кости. Живо в дом!
Ухмыляясь, я вошла следом за ней, закрыла и заперла дверь. Я на секунду задержалась, проверяя замки. После инцидента с Фентоном я установила в её квартире дополнительные средства защиты. Сомневаюсь, что кто-то еще осмелится беспокоить мою бабушку, но береженого бог бережет. В конце концов, у волков поразительный нюх и острый ум, когда дело касается поиска уязвимых мест врага. Фентон рискнул и проиграл. И всё же.
— Только сегодня утром о тебе думала. Схожу к шоколаднику, куплю хорошего французского шоколада — даже бельгийский сойдет, только не эти английские опилки — и приготовлю нам «Рождественское полено». А ты чего хочешь? Устриц? Окорок? Знаешь, я ненавижу этот их отвратительный пудинг, но ты его любишь, так что я приготовлю и даже в себя впихну, если захочешь. Но тебе надо есть, Клемени! «Апельсины и лимоны», ты слишком худая. Мне не нравится эта твоя работа. Ты совсем не ешь. Пожалуйста, скажи мне, что ты нашла мужчину. Нашла? А это что такое? — спросила она, глядя на мои пакеты.
Посмеиваясь, я передала ей свертки:
— Кларет, хлеб и печенье.
— А сыр?
— Забыла.
— Неважно. У меня есть немного бри, совсем чуть-чуть, правда, — но я сегодня же схожу за камамбером. Когда ты приедешь на Рождество? Почему бы тебе не пожить у меня? Твоя комната у миссис Кольридж слишком холодная. Если только у тебя нет ухажера. Тогда, конечно, занимайся им. Садись, садись, — она усадила меня за стол.
Бабушка села напротив и выразительно посмотрела на меня, сдвинув очки для чтения на кончик носа. Её пронзительные голубые глаза буквально сверлили меня насквозь.
— Рассказывай мне об этом мужчине. Кто он? Поведай своей grand-mère.
Против воли в памяти всплыл образ агента Хантера в его безупречно сшитом костюме.
— Коллега по работе, — выпалила я, надеясь прекратить допрос.
Grand-mère кивнула.
— Значит, Элиза сдержала слово. М-м-м, — протянула она, так плотно сжав губы, что это выглядело почти болезненно.
Каждую ночь я охотилась на вервольфов, преследовала их по крышам Лондона, паля серебряными пулями и орудуя серебряным клинком. Я никогда не чувствовала страха. Но здесь, под стальным взглядом бабушки, у меня задрожали руки, а сердце заколотилось в груди.
— Хорошо, — сказала она, и её взгляд смягчился, а на губах снова появилась улыбка. — Приводи его сюда. Я сама решу. — Она похлопала меня по рукам. — А теперь я заварю чай и приготовлю перекусить, а ты расскажешь, зачем пришла на самом деле.
Я глубоко выдохнула. Бабушка хихикнула, отвернувшись к плите.
— Что ты слышала об исчезновениях? Двое детей из приюта Святого Климента? Потом еще один мальчик, Тобиас Браун. И девочка чуть дальше по Стрэнду, Эмили Страттон.
— О, да. Здесь только об этом и говорят. Родители держат детей под замком, как узников, особенно после того, что случилось с Гарри Альперштейном.
— Гарри Альперштейн? — я полезла в сумку, достала досье и сверилась с записями. Никакого Гарри Альперштейна. В списке было четверо похищенных, но Гарри там не значился. — А кто такой Гарри Альперштейн?
— Сын банковского клерка. Его похитили из запертой комнаты без окон прямо под носом у родителей. «Сыщики с Боу-стрит» уже всё обыскали, но пока глухо. Клемени, ты на этом деле? Поэтому ты здесь? Они ведь не думают, что это те оборот…
— Нет, вряд ли.
— Слава богу! — воскликнула она, прижав руку к сердцу. — Хватит и того, что детей крадет человек, но думать, что это могли быть те… существа… Это уже выше человеческих сил.
— Верно, — подтвердила я.
— Квартира Браунов как раз выше по Стрэнду. Их ребенок пропал первым. Тебе стоит начать с них. И пастор Розенберри тебя примет, я уверена, — добавила она, ставя передо мной тарелку. Впрочем, голос её не звучал уверенно. Пастор Розенберри, который присутствовал при моем обнаружении тем холодным утром двадцать пять лет назад, никогда меня не жаловал.
Я посмотрела на тарелку: свежий хлеб, камамбер, ломтики яблок, тонко нарезанная соленая ветчина и горсть орехов. На душе потеплело, и я мягко улыбнулась:
— Merci.
— De rien, — ответила она, ущипнув меня за щеку. Отодвинув свою тарелку, она уперлась локтями в стол и подалась вперед. — А теперь рассказывай подробнее про того мужчину.