Когда я шла по улице, колокола Сент-Клемент-Дейнс издали свой знакомый перезвон. Хотя в детской считалочке «Апельсины и лимоны — поют колокола Сент-Клемента» речь шла о другой церкви Святого Климента в старом Сити, Сент-Клемент-Дейнс тоже переняла этот мотив. Воздух наполнился звуками «Апельсинов и лимонов» — любимой присказки моей grand-mère.
Покинув лавку бакалейщика, который заверил меня, что за последний месяц у него не было ни одной груши, я направилась к благотворительной школе и приюту Святого Климента, откуда также пропали двое детей.
Я поднималась по ступеням часовни с тяжелым чувством в груди. Бабушка Лувель подобрала меня в ту самую секунду, когда нашла на ступенях этой церкви холодным зимним утром, и я всю жизнь посещала Сент-Клемент-Дейнс. Но каждый раз, когда я шла по этим ступеням, зная, что мать оставила здесь своего младенца в корзине, меня захлестывали горечь и печаль. Я глубоко вдохнула и выдохнула. Мне нужно было покончить с этим делом как можно скорее.
Я толкнула церковную дверь и вошла. Куполообразный потолок был белым с золотой отделкой, включая лики херувимов. Свет лился из высоких сводчатых окон. Скамьи, начищенные до блеска, были украшены сосновыми ветвями и бантами из красного бархата. Алтарь также был принаряжен к праздникам. В воздухе пахло хвоей, старыми книгами и ветошью. Я бросила взгляд на орган на балконе над входом. Почти всё детство я провела там, сидя рядом с инструментом и слушая игру бабушки.
Пастор Розенберри, находившийся впереди у алтаря, поднял голову при моем появлении. Он нахмурился и направился мне навстречу.
— Мисс Лувель, — тихо произнес он, чтобы не беспокоить молящихся пожилую даму и джентльмена. — Рад вас видеть.
Вежлив, как всегда. Притворно вежлив, но всё же.
— И я вас, пастор.
— Чем могу быть полезен? Мадам Лувель здорова? — спросил он. Его взгляд скользнул по моему изуродованному лицу. Неужели он не знал, что пялиться — это грубо? Обычно такие взгляды заставляли меня чувствовать неловкость, но в случае с пастором Розенберри я чувствовала лишь раздражение.
— О да, она сегодня в ударе. Я здесь по поручению моего ведомства. Мне поручили расследовать исчезновения.
Брови отца Розенберри взлетели так высоко, что, казалось, сейчас покинут его лоб.
— Вам? Послали расследовать вас?
Я сжала челюсти. Убеждение пастора в том, что женщины должны быть нежными, кроткими, набожными и молчаливыми, никогда не вязалось с моей натурой. Я помнила, что он был не в восторге, когда я вступила в Общество. Похоже, он до сих пор считал, что я принесла бы миру больше пользы, рожая детей и распевая гимны.
— Да. Меня, — ответила я, надеясь, что он не пропустит мимо ушей резкость моего тона.
Он немного вытянулся, что казалось невозможным при его стати, и произнес:
— Что ж. Пойдемте со мной. — Он развернулся и пошел вглубь здания.
Когда я проходила по центральному проходу, молящийся джентльмен поднял на меня глаза. Его взгляд скользнул по моему красному плащу, а когда наши глаза встретились, я увидела в них глубокую печаль. Он кивнул мне и вернулся к молитвам.
Отец Розенберри привел меня в свой кабинет и закрыл дверь.
— Я составил файлы на каждого ребенка. Оба сироты. Оба пропали из своей спальни, — сказал он, протягивая мне папку.
— Свидетели есть?
— Нет. Мы заколотили окно, и пастор Кларк теперь ночует там. С тех пор как пропал Том, происшествий не было.
— Есть вероятность, что их забрали объявившиеся родители?
— Исключено. Лукас, тот, что постарше, потерял родителей из-за лихорадки. А Том, его младший подельник, попал к нам от гулящей девки.
— Подельник?
— Эти двое мальчишек — не разлей вода, и оба несносны. Сколько раз их наказывали за драки, воровство, сквернословие? Сначала мы думали, что они просто сбежали, прибились к какой-нибудь банде. Но потом начали пропадать и другие дети в округе, а остальные сироты в приюте клянутся, что у мальчиков не было плана побега. Дети напуганы. Одно это говорит мне, что случилось недоброе.
Я кивнула, пролистывая бумаги. Там были отчеты на обоих мальчиков: их успеваемость, болезни и список проступков, включая выпускание лягушек из коробки во время проповеди. Я ухмыльнулась, прочитав это. Маленькие чертята.
— Могу я поговорить с другими детьми?
Пастор Розенберри кивнул.
— Они сейчас на занятиях. С ними пастор Кларк. Будет ли кто-то еще из вашего ведомства заниматься этим делом? Кто-то из руководства? Ситуация серьезная.
«И такая, с которой ты, Клемени, будучи женщиной, не сможешь справиться в одиночку», — додумала я за него.
— Нет. Ее Величество просила именно меня для этого случая, — ответила я небрежно, будто это пустяк.
— Ее… Ее Величество?
— Да. Кстати, в церкви молился джентльмен. Кто он?
Пастор Розенберри дважды откашлялся, явно подавляя изумление, и ответил:
— Это мистер Андерсон. Его дочь тоже пропала.
— Я его не помню.
— Его семья переехала сюда два года назад.
— Понятно. Есть ли еще прихожане, заслуживающие внимания? Или что-то еще, что показалось вам… странным?
Пастор покачал головой.
— Нет. Ничего, что пришло бы на ум.
— Хорошо. Могу я забрать это на время? — я постучала папкой по ладони. Пастор кивнул. — Благодарю.
Он коротко кивнул и сел за стол. Растерянное выражение лица так и не покинуло его. Усмехнувшись, я вернулась в церковь.
Мистер Андерсон стоял впереди, зажигая поминальную свечу. Я молча присоединилась к нему. Поднеся лучину к фитилю, я зажгла свечу за свою мать, кем бы она ни была, где бы ни находилась, если еще жива. Однажды, возможно, я узнаю правду о своем происхождении. Но сейчас мне нужно было, чтобы мистер Андерсон заговорил.
— П-простите, мисс, но я заметил ваш плащ, — прошептал он.
— Может, выйдем наружу?
Мистер Андерсон кивнул. Он закрыл глаза, прочел беззвучную молитву, перекрестился и вышел. Я последовала за ним.
Сент-Клемент-Дейнс стояла на небольшом островке посреди оживленного движения Стрэнда. Мимо катились экипажи, угольные и паровые машины. Я нахмурилась, глядя на эти адские механизмы: из-за грохота мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова Андерсона:
— Вы та самая, кто ищет наших детей?
Его вопрос, хоть и заданный приглушенно, разрывал сердце. На веках дрожали слезы. На моем обычном участке мне никогда не приходилось иметь дела с плачущими отцами или убитыми горем матерями. Мне вдруг отчаянно захотелось вернуться к погоне за волком в темном переулке или к флирту с Львиным Сердцем — это было куда проще. Но стоило мне подумать об этом, как образ агента Хантера всплыл в голове, лопнув картинку с альфой, словно мыльный пузырь.
— Да, — сказала я, пытаясь сосредоточиться. — Пастор Розенберри сказал, что ваша дочь пропала?
Он кивнул.
— Элизабет, — он протянул мне медальон. — Исчезла три дня назад.
Еще один ребенок, которого не было в списке. Я взяла золотой медальон и уставилась на миниатюру: прелестная девочка с черными волосами и светлыми глазами. Красивая, как фарфоровая кукла.
— Что произошло? — спросила я.
— Я уложил её спать, приготовил чашку чая, а когда вернулся проверить — окно было открыто. Она исчезла. Я искал её повсюду, заглядывал под каждый куст, — он разрыдался. — Кто мог забрать моё дитя? Кто мог совершить такое под самое Рождество? — выдавил он сквозь рыдания. — Я подал заявление «Сыщикам с Боу-стрит». Сказали, зайдут, но так и не появились.
— Где вы живете, сэр?
— Дальше по Стрэнду, рядом с театром «Лицеум».
— Пожалуйста, напишите свой адрес здесь, — я достала блокнот и протянула ему вместе с ручкой. — А ваша жена, сэр? Она ничего не видела?
Мужчина покачал головой.
— Я вдовец. Нас только двое — я и дочь.
— Мне очень жаль. Вы сказали, что уложили дочь спать. Она исчезла ночью?
— Да. Я бы и не узнал до самого утра, если бы не птица.
— Простите, птица?
Он кивнул.
— В открытое окно залетел дрозд. Каким-то образом он запутался в бахроме на одеяле Элизабет. Он ужасно верещал. Если бы не этот шум, я бы ничего не заподозрил. Но было уже поздно. Пожалуйста, зайдите к нам, агент. Элизабет — это всё, что осталось мне от её матери. Она — вся моя жизнь.
— Я приду. Сегодня вечером. Обещаю.
Он кивнул. Я ободряюще коснулась его руки и повернулась, чтобы уйти.
Дрозд? (В оригинале colly bird — черный дрозд). Вот это было странно.