Фэй
Нет никого глупее самца-шифтера во время брачного танца. Серьёзно, НИ-КО-ГО.
ДАО СУВАН, альфа стаи Белый Бивень,
Таиланд
Реми Каллахан вошёл в кухню и застал меня сидящей прямо на мраморном островке: я болтала ногами и уплетала кусок пирога с марионберри, едва вытащенного из духовки. Я обожгла язык самым сладостным образом, а Инайя только закатила глаза.
— Доброе утро, — пробормотал он.
На нём были потёртые джинсы и серая футболка с оторванными рукавами, и шёл он босиком. Это значило, что он только что был в зверином облике и оделся перед самым входом в дом. Я уже успела насмотреться на всевозможные странные сочетания у остальных шифтеров, а с верхних террас пару раз заметила чью-то задницу и грудь (и, возможно, член). Случайно, само собой. Я тут же отворачивалась, стоило понять, что среди деревьев мелькает голый человек, но делала это скорее ради себя, чем ради них. Было очевидно, что сами морфы не видят в собственной наготе ничего предосудительного или слишком интимного.
— Доброе утро.
Я облизала пальцы, перепачканные фиолетовым джемом, и его зелёные глаза пристально проследили за этим движением.
— Будешь? — Я указала на пирог. — Я сама испекла.
Инайя шумно фыркнула. Реми макнул палец в потёкший джем и попробовал его. Я повела себя как приличный человек и не стала пялиться на то, как кончик его языка мелькнул и слизал сладость.
Правда ли, что у кошачьих язык иногда?..
Ни за что. Не время думать о подобном.
Рядом с Реми у меня начали появляться… весьма своеобразные мысли. И всё из-за его поцелуя. Того самого поцелуя, который, по его же словам, мне не следовало принимать близко к сердцу, потому что «кошки очень ласковые».
Хотя это и поцелуем-то назвать было сложно. Скорее уж короткое, мимолётное касание губ.
Альфа издал тихий звук, шедший, казалось, из самой глубины груди, отчего по моей коже пробежала дрожь.
— Получилось восхитительно.
— Спасибо, — самодовольно приняла я похвалу. Я не собиралась умалять своих заслуг за то, что высыпала муку на стол и скрупулёзно отмерила все пропорции.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, вытирая руки полотенцем.
— Наверное, так же, как люди после нескольких дней в роскошном отеле.
Его губы тронула лёгкая улыбка.
— Значит, ты готова к прогулке.
Я тут же спрыгнула на пол:
— Я за обувью.
Когда я проходила мимо, он мягко перехватил меня за руку и остановил. Ладонь у него была горячей. Я с любопытством посмотрела на него и замерла, когда он провёл пальцем по уголку моих губ. И снова облизал его.
— У тебя оставалось немного пирога, — тихо произнёс он.
Моё дыхание сбилось. Вблизи Реми всегда пах лесом. Его запах перебивал любой другой даже на кухне, пропитанной ароматами выпечки. Однако на этот раз мне почудилось что-то ещё. Что-то, от чего защекотало в носу. Это не было парфюмом или лосьоном: морфы со столь острым обонянием пользовались средствами без запаха, потому что не переносили химию. Я сама уже несколько дней мылась нейтральным куском мыла без отдушек.
Раздался грохот, и мы обернулись к Инайе. Она выронила овощечистку. Подняв её, она бросила на Реми странный взгляд.
Альфа отпустил мою руку.
— Жду тебя у двери.
— Хорошо.
Жить среди шифтеров обычной человеческой девушке означало одно: порой я вообще не понимала, что вокруг происходит.
Выйти и размять ноги оказалось настоящим спасением. Тело отозвалось приятной бодростью, энергия хлынула к мышцам. Реми направился в сторону чащи и свернул на тропу, окаймлённую жимолостью. Он вёл меня через свой личный мир с той непринуждённостью, какая бывает только у тех, кто прожил здесь всю жизнь. Я жадно впитывала каждое его слово о тропах и секторах стражей и улыбнулась, когда он показал на разложенные повсюду аварийные комплекты одежды, надёжно упрятанные в непромокаемые чехлы.
Деревья вздымались подобно бесконечным колоннам, их стволы были настолько толстыми, словно стояли здесь ещё до сотворения мира. В воздухе висела влага, пропитанная запахом мха и мокрой древесины; Реми объяснил, что Уилламетт — это дождевой лес умеренного пояса, чьи гигантские хвойные кроны образуют плотный сомкнутый полог. Под нашими ботинками податливо пружинила земля, устланная слоями опавшей хвои и прелых листьев, которые шуршали глухо и… ритмично.
Солнечные лучи не падали прямо, а просачивались сквозь ветви золотистыми нитями. Лёгкий осенний ветерок шевелил кроны, отчего казалось, будто весь лес перешёптывается. И в этом шёпоте пульсировало куда больше жизни и силы, чем я когда-либо ощущала: шорох убегающей белки, далёкая дробь дятла, рокот близкого притока.
Больше всего меня поразил масштаб: всё было грандиозным. Папоротники высотой мне по пояс, грибы, похожие на маленькие красно-белые алтари, заросшие лишайником валуны размером с машину.
В сравнении с этим дом альфы показался мне не таким уж внушительным — скорее убежищем, выстроенным на одолженной у леса земле.
Я глубоко вдохнула.
Очень, очень глубоко. Наверное, впервые в своей жизни.
— У тебя отличная выносливость, — заметил Реми спустя приличное время. Он обратил внимание, что я без труда подстраиваюсь под его темп. Притом что один его шаг равнялся двум моим, а я ещё и огибала корни, стараясь не раздавить ничего живого. — Это благодаря танцам?
На меня нахлынуло воспоминание о том, как Реми ворвался в Hana Atelier. Мне было до смерти страшно, да, но вместе с тем я была заворожена. Им, тем, что он собой представлял, и самим фактом того, что я нахожусь рядом с настоящим хищником.
— Да. Я занимаюсь этим годами. Моя техника далека от совершенства, но это очень помогает мне… отключиться.
— Зная твою историю, я удивлён, что отец вообще позволил тебе туда ходить. И что он сохранил студию.
— Он выкупил её втайне после смерти Канон. — Хотя я думала о ней как о маме, я ни разу не смогла назвать её так вслух. У меня просто не было возможности. А теперь мне почему-то казалось, что я этого не заслуживаю. — Он мог назначить другого руководителя и оставить студию открытой, это была очень престижная академия. Но он закрыл её и оставил гнить.
«Ещё один способ наказать её».
Я была убеждена в этом так же сильно, как и в том, что смерть Канон вскоре после моего рождения вовсе не была естественной.
— Он никогда не скрывал от меня, кем она была. Рассказывал кое-что — про аномалию во время беременности и всё такое. И когда я узнала о существовании студии и наследии Канон, я попросила разрешения туда ходить.
Я замялась. История о том, как и почему отец согласился отпускать меня в студию танцевать, была жуткой и запутанной. Хотя, если вдуматься, какая часть моей жизни не была таковой? Реми молчал, позволяя мне самой решать, продолжать или замолчать. Я подозревала, что для него с его вечной тягой командовать и направлять такое сдерживание было настоящим подвигом.
— Ты не обязана рассказывать мне всё, цветочек, — тихо напомнил он. — Твои сокровенные мысли принадлежат только тебе. Мы будем задавать вопросы исключительно о лаборатории и любых деталях, которые помогут выйти на след и остановить Коваленко. И ни о чём больше.
Солнечные лучи то и дело ласкали мне лоб, нос и щёки. Но, помимо этого, я чувствовала, как этот свет проникает в самое нутро.
Я напомнила себе, что нахожусь очень, очень далеко от дома. Я всё ещё не обрела той эмоциональной дистанции, которая позволила бы мне ощутить душевный покой, так что пока придётся довольствоваться дистанцией физической.
Нет, не стоило разрушать этот момент признанием о том, что я училась дома и что моя первая учительница исчезла после того, как заметила неладное и пообещала помочь мне. И о том, что в одиннадцать лет, проведя несколько лет в лаборатории в качестве свидетельницы творившихся там зверств, я решила, что этот мир — место отнюдь не безопасное и не приносящее радости.
И что у меня нет ни малейшего желания оставаться в нём дальше.
— Я сделала кое-что, поставившее отца в тупик: я ускользнула из-под его контроля, приняв решение, которое, с его точки зрения, вправе принимать только он сам. — Проходя мимо, я коснулась стебля фиалок. — Это вкупе с рекомендацией одного из врачей — мол, для правильного физического и умственного развития мне пойдёт на пользу хоть какая-то активность — подарило мне крошечную свободу. Поскольку на мне стоял датчик слежения, отец в конце концов уступил. Тот же самый врач потом и модифицировал программу чипа, чтобы помочь мне.
— Твою мать, — выдохнул Реми, глухо зарычав от ярости.
Догадался ли он о том, что я оставила недосказанным? Возможно.
Я невесело усмехнулась. Гнев был для него куда более естественен, и, вопреки тому, что он мог подумать, его реакция принесла мне облегчение. Его ярость успокаивала, потому что выражала всё то, что я сама всегда пыталась в себе подавить. Она была горячей, категоричной, острой. Мне никогда не нравились мягкотелость, замалчивание, неподвижность. Я не находила в них покоя и уже давно перестала спрашивать себя, почему так вышло.
Я понимала, что находить утешение в чужой ярости, наверное, не совсем нормально, но мне было плевать. Это заставляло меня чувствовать…
«Ты по-настоящему живая. Настоящая и живая».
Да, это заставляло меня чувствовать себя существующей на самом деле. Значимой. Не будь это так, кто-то вроде Реми Каллахана не стал бы проявлять столь сильные эмоции.
Он преградил мне путь между двумя красными кедрами, буквально фоня волнами фрустрации. Здесь его рост и мощное сложение казались абсолютно уместными. Он был столь же внушительным и диким, как и сам этот лес.
— Никогда, слышишь, никогда больше тебе не придётся пройти через подобное. Я клянусь.
— Разве не я должна давать такую клятву? — пошутила я, хотя для шуток между нами не оставалось ни малейшего места.
— Нет. Это моё обещание, Фэй. У тебя больше никогда не появится причин думать, будто это единственный выход. Я лично об этом позабочусь.
Неловко я положила руку ему на предплечье. Мягко провела пальцами по бицепсу — медленное, осторожное прикосновение, которым я попыталась успокоить сидящего внутри него зверя, хоть и понятия не имела, как это делается. И возможно ли это вообще.
— Я была маленькой и отчаявшейся. Я сотни раз жалела об этом, потому что это ничего бы не исправило. Сейчас всё иначе. Ведь так? — Он промолчал. — Ведь так?
Он неразборчиво проворчал что-то себе под нос, но постепенно на его привлекательном лице проступила сдержанная улыбка. Он качнулся ко мне и перехватил мою руку. Когда его большой палец очертил мои костяшки, я почувствовала, как тепло вспыхнуло внутри меня, а не пришло снаружи.
— Однажды ты перестанешь винить себя, цветочек. И это я тебе тоже обещаю.
Мой взгляд помимо воли скользнул к его губам. Я засмотрелась на три полосы, спускавшиеся от середины нижней губы к подбородку, и снова подняла глаза.
— Фэй, — предупреждающе прорычал он.
В его глазах вспыхнул огонь. Мне безумно нравилось, когда это происходило. Не будучи вынужденной отводить взгляд, я пользовалась редкой привилегией видеть, что творится с альфой, когда им овладевают сильные чувства. В этой зелени копились непостижимые энергии — высшие силы, которые наука до сих пор была не в силах расшифровать (а уж я видела, с каким упорством они пытались это сделать).
Правда ли то, о чём шепчутся в народе? Стоит ли за шифтерами нечто большее, чем просто гормоны и биология? Существуют ли те самые духи, о которых некоторые упоминали и которым приписывали свои дары?
Прежде чем я успела осознать, что делаю, мои пальцы коснулись уголка его глаза, и он позволил мне это. Его густые тёмные ресницы дрогнули. Он издал ещё один сдавленный рык, и тот самый запах — от которого щекотало в горле — вернулся вновь.
— Красивый, — прошептала я.
Его глаза вспыхнули ещё ярче. Настоящие живые, пульсирующие изумруды, в точности как лишайник в сумраке.
— Я не красивый.
Я тихо рассмеялась:
— Ну, ты…
Мелодичный звонок прервал нас, безжалостно разрушив хрупкий кокон уединения. Я внезапно осознала, насколько близко мы на самом деле стояли. Его ноги почти касались моих, а тело было наклонено надо мной.
Он тихо выругался сквозь зубы и отстранился, чтобы ответить на звонок.
— Да? — Вся тёплая энергия мигом исчезла из его взгляда, уступив место предельной собранности. Лицо помрачнело. — Где именно? Уже выезжаю.
— Что-то случилось?
Реми убрал телефон в карман.
— Звонил Фабиан. Зафиксировано быстрое вторжение на нашей юго-западной границе. Кто-то проник на территорию и ушёл меньше чем за три минуты, а датчики засекли неизвестный предмет.
Это выбило меня из колеи.
— Такое часто случается?
— Нет. Никто не настолько глуп, чтобы играть с нашей стаей в подобные игры. А те, кому ума не хватает — вроде Кровавой Земли, — обычно действуют куда менее скрытно.
Я знала, что стаи с подобными территориями, охватывающими тысячи квадратных километров вокруг, не могут полагаться исключительно на патрулирование своих сородичей. В их распоряжении были передовые охранные комплексы, параметры которых держались в строжайшем секрете. Ходили слухи, что двое ведущих программистов страны сами были шифтерами и работали на защиту собственного вида. Несколько лет назад это даже становилось поводом для жарких политических дебатов.
Я прокрутила в голове слова Реми:
— Они вошли, что-то оставили и сразу ушли?
— Похоже на то. Идём, я отведу тебя обратно.
Мне совершенно не хотелось возвращаться в дом после столь короткой прогулки на свежем воздухе.
— Можно мне с тобой?
— Лучше не надо. Это может быть ловушкой.
Я вскинула бровь:
— И туда едешь ты — самый главный член стаи?
Он насмешливо осклабился и мягко развернул меня за плечи, подталкивая вперед:
— И самый сильный.
— Значит, рядом с тобой мне ничего не угрожает.
— Я не собираюсь спорить.
— Я тоже. Кто бы мог подумать, что мы придём к согласию?
Я прибавила шагу на обратном пути и, когда впереди снова показался дом, одарила его широкой улыбкой. Реми что-то недовольно проворчал себе под нос, но всё же указал рукой на синий «Рэнглер» со слегка облупившейся краской и широкими, заляпанными грязью колесами.
Оказавшись внутри, он в шутливой угрозе покрутил ключами перед моим носом.
— Будешь рядом со мной, а если что-то покажется подозрительным — сразу в машину. Ясно?
Я поспешила согласиться.
Дорога, уходившая на юго-запад, была в приличном состоянии, но всё равно оставалась второстепенной грунтовкой, проложенной самими Чёрными Клыками. По словам Реми, большую часть долгих переходов они совершали в зверином облике и старались как можно бережнее относиться к окружающей среде. Они проложили совсем немного дорог — лишь самое необходимое для поездок, в которые неизбежно приходилось отправляться на машине.
Такова была их философия и один из главных принципов перед людьми: уважение к природе и забота об экологии.
Поездка заняла почти час и открыла мне самую дикую часть Уилламетта. Пейзаж сделался суровым и прекрасным одновременно: горы круто обрывались к узким ущельям, реки терялись среди отвесных скал, а вулканическая почва становилась совершенно непроходимой для человеческих ног.
Реми заметил несколько пихт, рухнувших на обочину дороги. Проезд они не перегораживали, но он сказал, что их необходимо убрать.
— Последняя буря была слишком затяжной, — пояснил он. — Почва перенасыщается водой, превращается в жижу, и деревьям не за что держаться. Словно посажены в сливочное масло.
Я задумчиво кивнула. Такой лес требовал постоянного внимания и заботы.
Я сразу узнала розовые волосы Фабиана. Он ждал нас у обочины. Как и почти всегда, когда я видела его в эти дни, на нём были только штаны. И пусть он не казался способным раскрошить тебе все кости черепа одним ударом, как Майка, от него веяло ощущением, что ты не сможешь даже задеть его, если он сам того не захочет. И что он способен играть, играть и играть с тобой исключительно ради удовольствия видеть твои мучения.
На его левом плече красовалась метка Чёрных Клыков: пума, поднявшаяся на задние лапы и обвивающая дерево.
Впервые он не обрадовался моему появлению. Обычно при каждой нашей встрече он одаривал меня улыбкой и умолял о реванше.
Он подошёл к Реми и понизил голос настолько, что, пока я обходила машину, я упустила почти всё, что они сказали.
— …адресовано ей.
— Что? — Я сразу почуяла неладное, стоило им обоим повернуться ко мне. — Что происходит?
— Жди меня в машине, — приказал Реми.
Я увернулась прежде, чем он успел перехватить меня.
— Это из-за меня, да? — Я внимательно всмотрелась в их лица. — Там оставили что-то для меня.
Я сказала «оставили», но внутри была абсолютно уверена: это дело рук моего отца. И чем сильнее Реми сжимал губы, тем очевиднее это становилось.
— Он знает, что я здесь, — прошептала я. — Это логично. Чип должен был подать последний сигнал рядом со смотровой площадкой или вашим логовом.
— Фэй, пожалуйста, дай мне минутку. Я всё осмотрю и вернусь поговорить с тобой.
— Нет. — Я повернулась к Фабиану, на лице которого застыла маска откровенного недовольства. — Я хочу это видеть. Отведи меня, пожалуйста.
Но шифтер лишь покачал головой и ответил без тени привычного сарказма, с предельной прямотой:
— На этой планете есть лишь одно существо, чьим приказам я подчиняюсь, красавица. Да и то не всегда.
— Пожалуйста, — повторила я Реми.
Словно всем сердцем ненавидя происходящее, он что-то невнятно процедил сквозь зубы и сделал знак своему стражу. Мы пошли за Фабианом сквозь чащу; сердце колотилось во мне с такой силой, что глухо отдавалось в ушах.
Мы шли до тех пор, пока впереди не мелькнуло нечто белое, резко выделяющееся на фоне тёмной земли. Полоса примятой травы и сломанных кустов указывала путь, по которому его волокли. Пока я не обогнула корень, выпирающий из земли, я не могла разглядеть его целиком.
Воздух застрял у меня в лёгких.
Там, безжизненно распластанный на земле Уилламетта в своём белом лабораторном халате, лежал доктор Доминик Драммонд.
С придушенным криком я бросилась к нему. Он был мёртв. Причём уже несколько дней. У меня задрожал подбородок при виде его землисто-серой кожи и огромного тёмного пятна запекшейся крови на груди. Я коснулась его кончиками пальцев, затем опустила взгляд на его руку — на то самое красивое кольцо, о котором он однажды, желая подбодрить меня, рассказал, что жена выбрала его на их двадцать пятую годовщину.
Оно тоже было забрызгано кровью.
— Простите, — прошептала я. — Простите меня, доктор.
— У него на груди лежало вот это, — услышала я голос Фабиана, обращавшегося к Реми.
Однако ответ альфы потонул в оглушительном, пронзительном звоне, заполнившем всё вокруг. Мучительная вспышка боли пронзила голову от виска к виску, и я судорожно глотнула воздух.
О нет. Видения. Это снова начнётся.
Какой же я была дурой, решив…
В спазме мои пальцы вцепились в Доминика и в засохшую корку крови на его груди.
Одно моргание — и на земле лежал уже не Доминик. Это была человеческая девушка. Молодая, красивая, с серыми глазами, молящими о пощаде. На ней был лабораторный балахон, а руки и ноги были сплошь замотаны бинтами; я прекрасно знала, что это значило: бесчисленное множество уколов, изрешетивших её кожу. Она так извивалась и кричала, что её вопли едва не разорвали мне барабанные перепонки.
— Тише! — в ужасе закричала я. Я попыталась перехватить её руки, но другие люди уже удерживали её на металлическом столе. — Тише, тише…
— Нет! Пожалуйста! — визжала она. Тёмные волосы спутались и висели грязными прядями, на челюсти наливался зеленоватый синяк. — Только не снова! Нет!
И тут я услышала его. Этот голос. Главную героиню большинства моих кошмаров.
— Чем быстрее ты перестанешь орать, тем быстрее мы начнём и закончим. — Доктор Равена Моро встала у изножья смотрового стола. Я узнала это место. Минус третий этаж лаборатории. — И тем меньше боли мы тебе причиним, Аманда.
Девушку трясло с головы до ног, и эта дрожь передавалась мне.
— В прошлый раз вы обещали то же самое. А вы… вы…
— Я не даю обещаний. Я констатирую факты. Ты хочешь, чтобы всё поскорее закончилось? — Она обхватила своими холодными, безжалостными пальцами лодыжки девушки — мои лодыжки, — и тошнотворный ужас скрутил мне желудок. — Подчиняйся.
— Подчиняйся, — прошептала я ей. — Пока мы не сможем тебя найти. Подчиняйся.
Она не могла меня слышать. Это происходило не прямо сейчас.
Это произойдёт.
Омерзение переросло в тошноту, и к горлу стремительно подкатила первая волна рвоты. Спазмы выдернули меня из видения, швырнув обратно в лес. Пара сильных рук намертво держала меня, не давая упасть, пока я выворачивала на землю остатки пирога с марионберри.
Перед глазами возник Реми с влажной тряпкой. Он вытер мне рот и лоб, пока я пыталась восстановить дыхание. Держал меня Фабиан.
Постепенно звуки тоже начали возвращаться ко мне, а вместе с ними — его встревоженный голос:
— Ты здесь? Ты со мной?
Я слабо кивнула. Облегчение заставило плечи Реми опуститься. Фабиан с поразительной бережностью переложил меня на руки своему альфе, и краем глаза я уловила его озабоченный, нахмуренный взгляд.
Но пока меня несли обратно к машине и к дому, в голове у меня пульсировала лишь одна мысль: бедная Аманда не протянет долго в руках доктора Моро.