Кириан
Мы устроили Еву в одном из кресел в гостиной Одетт. Несколько тёмных прядей прилипли к её лицу, глаза покраснели и блестят.
Моя сестра, которая до этого ничего не знала, пока мы не убедились, что с ней всё в порядке, внимательно слушает её тяжёлое дыхание, аккуратно смачивая лоб тёплой тканью.
— Ты знаешь, что нам сказать Эльбе? — спрашиваю я у Нириды.
— Я готова, — отвечает она, хотя сама выглядит вымотанной. — На рассвете мы встретимся с ним и приведём войска в движение, как только нам дадут разрешение. — Она делает паузу. — Будем молиться богам, которые захотят нас услышать, чтобы не было слишком поздно.
— Кровь Эрис всё ещё окрашивает те красивые плитки в тронном зале Эреа, — отзывается Ева. — Если вы нападёте сейчас, у вас будет преимущество.
Она проводит рукой по лбу, лениво убирая волосы назад, и откидывается на закруглённые подушки кресла. Аврора воспринимает этот жест как знак, что её заботы больше не нужны.
— Надеюсь, ты права, — отвечает Нирида, затем поворачивается к Одетт: — Кайя знала, что ты не Лира, верно? Ты была права.
Глаза Одетт расширяются, дыхание, кажется, замирает, но хриплый, певучий смех Евы не даёт ей договорить.
— Эта ведьма знала, что Одетт — не Лира, но всё равно ничего не сказала.
— Возможно, как представительница ковенов, она понимает, что эта война неизбежна, — предполагает Нирида.
— Что она имела в виду, когда угрожала вам? — спрашиваю я.
Её слова, как зловещее эхо, всё ещё звучат в моих висках. Одетт, сидящая рядом со мной, словно съёживается.
— Ведьма сказала, что это не была угроза, — с пренебрежением отвечает Ева, небрежно взмахнув рукой. — Кто знает. Соргинак всегда говорят загадками. Наверное, это просто глупости, чтобы нас напугать.
— Может, она знает, кто мы, — произносит Одетт. — Знает, откуда наши силы.
— Я могу использовать свою магию, не зная, откуда она, — уверенно парирует Ева.
— Разве ты не хочешь знать, кто дал тебе твою магию? Не хочешь узнать, была ли это Мари или Гауэко?
Ева сглатывает. Приступ кашля сотрясает её, она корчится от боли, держась за рёбра.
— Что ты имеешь в виду под… Гауэко? — спрашивает она.
Тогда Одетт глубоко вздыхает и начинает говорить. Она рассказывает о Тартало, хотя умалчивает о браслете, который всё ещё плотно облегает её кожу. Рассказывает о Ламии, а затем о дэабру с Проклятой. Ева слушает, а Аврора и Нирида сидят в почтительном молчании.
Часы проходят, пока Одетт говорит, а Ева слушает, пока наконец не засыпает.
Только тогда Нирида поднимается.
— Никто этой ночью не должен спать в одиночестве.
Она бросает многозначительный взгляд на Еву, теперь уязвимую и, вероятно, беззащитную, несмотря на мощь, что дремлет в её душе. Даже если королева Юма пощадила её, ничто не гарантирует, что мы в безопасности от мести тех, кто был близок к стражникам, которых она разметала о стены.
— Я останусь с ней, — говорит Одетт.
— О, нет, — возражает Нирида. — Я не собираюсь спать с Кирианом. Ты пойдёшь с ним и его храпом. Я останусь с Евой.
Это мягкий способ сказать, что обе будут в большей безопасности, если разделиться: Нирида позаботится о Еве, а я защищу Одетт.
Когда я смотрю на Аврору, она сама поднимает руку.
— Даже не спрашивай. Я остаюсь с ними.
Я не настаиваю.
Одетт тоже не протестует. Она лишь кивает, когда я говорю, что мы направляемся в мои покои, и мы молча прощаемся с остальными, оставляя их там. По пути через коридор Одетт снова принимает облик Лиры — всего на несколько секунд, прежде чем мы достигаем нашего назначения.
Но там я позволяю ей войти одной.
— У меня есть кое-что, что нужно проверить, — объясняю. — Я скоро вернусь.
Оставив её одну, я возвращаюсь назад по своим следам. Честно говоря, я не совсем понимаю, куда именно направляюсь, а слуги, к которым я обращаюсь за помощью, явно недовольны, что им приходится сопровождать меня по вилле в столь неурочный час. Никто из них даже не ждет, пока мне откроют дверь, прежде чем оставить меня одного перед ней.
Нирида сказала, что она здесь. И после всего, что произошло — армии, моей сестры, Одетт…
Дверь мне открывает ведьма, нехотя. Её хмурое лицо окаменело, а в руке крепко сжат кинжал, который, скорее всего, зачарован.
— Капитан, — здоровается она с легким удивлением.
— Эли, — приветствую я её с очаровательной улыбкой, не забывая свою роль, которую пришлось играть с ней и её бабушкой. — Приятно видеть тебя здесь, готовой сражаться за нас.
— Я буду сражаться за ведьм, капитан, — отвечает спокойно она. — И жаль, что я не могу сказать, будто рада видеть тебя.
Я снова улыбаюсь, проходя мимо неё, игнорируя, как она сжимает оружие.
— Разрешишь? — спрашиваю, уже находясь внутри.
Покои здесь меньше наших, но выглядят вполне прилично.
— Чего ты хочешь? — резко интересуется она.
— Ответов, — отвечаю, оглядывая комнату. — Обещаю быть кратким, если ты будешь откровенна.
— А если нет?
Я засовываю руки в карманы.
— Тогда, боюсь, ночь будет длинной.
— Я тебе ничего не должна, — выпаливает она.
— Верно, — соглашаюсь. — Если уж на то пошло, я в долгу перед тобой. Перед твоей бабушкой.
Её лицо немного кривится, словно в нем смешались гнев и горечь.
— Говори быстро. Твоим войскам нужен командир, чтобы их вести. А одним капитаном, больше или меньше, не сильно повлияет на положение ни Волков, ни ведьм.
Я улыбаюсь.
— В тот день ты видела браслет, который был на мне.
— Это не вопрос, — замечает она нетерпеливо.
— Твоя бабушка говорила, что она недостаточно сильна, чтобы разорвать сделку с Тартало.
— Ты опять не задаешь вопросов, — осуждает она, её голос становится холоднее.
— Сейчас браслета нет, но я не помню, как и когда он исчез, а мне нужно разорвать ещё одну сделку.
Эли хмурится.
— Обещание, которое ты дал моей бабушке, неразрывно, Волк. Твоя жизнь и жизнь той девушки связаны её магией, пока ты не исполнишь свою часть сделки или вас обоих не убьёт.
— Я не хочу разрывать это обещание. Я хочу разорвать аналогичный договор с Тартало, который заключил кто-то другой.
— Моя бабушка была одной из самых могущественных старейшин деревни, и даже она не могла этого сделать. Думаешь, я смогу?
— Я не ожидаю, что ты знаешь, как это сделать. Но я знаю, что даже самые слабые ведьмы умеют накладывать заклятия, чтобы забыть. Сможешь ли ты сделать что-то, чтобы вспомнить?
Эли подозрительно смотрит на меня.
— Что я получу взамен?
—Чего ты хочешь?
—Отомстить за свою бабушку, —рычит она.
—Это я не могу тебе дать, Эли. Твоя бабушка погибла из-за того, что ведьмы твоей деревни поспешили и приняли неверные решения.
Её глаза вспыхивают, и, склонив голову набок, она произносит:
—Ещё одна сделка, капитан. Я слышала, ты их любишь.
—Что ты хочешь?
—Сократи срок выполнения твоего обязательства до одного года.
—Я не сделаю этого, —отвечаю, даже не раздумывая.
Нет. Я не могу. Не теперь, когда я знаю Одетт.
—Тогда два года.
Я недовольно рычу.
—Четыре.
Эли усмехается.
—Три года и шесть лун с этого момента. Больше я торговаться не стану. Либо ты принимаешь, либо отказываешься.
Молодая ведьма протягивает мне руку, в которой нет кинжала. Я внимательно изучаю её слова и способ, которым они были произнесены. Сделка уже заключена, условия изменить нельзя, лишь новую оговорку.
Это немного времени. Но те проблемы, которые принесёт мне выполнение этого договора, не будут иметь значения, если Тартало раньше предъявит свои права на Одетт и поглотит её.
Я сжимаю её руку крепко, чувствуя, как разряд проносится сквозь моё тело, поднимается по руке и свивается где-то глубоко в груди.
—Прогуляйся, капитан. Я подготовлю заклинание для воспоминаний.
***
Одетт вернулась в свой облик, когда я вошёл в покои. Она сидела на краю кровати, но, услышав мои шаги, поднялась и подошла к двери.
—Я научусь делать то же, что и Ева, —говорит она, словно долго раздумывала над этим.
—Хорошо, —отвечаю. —Хотя пока ты учишься, мне несложно делить с тобой постель, чтобы ты чувствовала себя в безопасности, —добавляю с лёгкой усмешкой.
Её губы тронула едва заметная улыбка, но она отвела взгляд и отошла от двери. Её волосы всё ещё собраны в косу, но несколько медно-рыжих прядей выбились и завиваются у лица.
—Корона, —говорит она, снимая с головы тиару и аккуратно кладя её на низкий столик в гостиной, —благодарит вас за усердную службу, капитан.
Она идёт в сторону спальни, словно задумавшись, и по пути сбрасывает изящные туфли. Дойдя до дверного проёма босиком, она опирается на косяк, спиной ко мне, и оглядывает комнату: кровать, чуть меньше той, что в её покоях, но вполне достаточную для двоих; стеклянные окна, прикрытые лёгкими шторами темно красного цвета; стол, на котором покоятся несколько видов оружия. Пока она была здесь одна, то, видимо, зажгла свечи — их свет горит и в гостиной, и в спальне.
Я скользнул взглядом по её фигуре: плавный изгиб бедра, линия позвоночника, очертания плеч. Подавляю порыв провести рукой по тому же маршруту. Вместо этого прислоняюсь к соседнему косяку, скрещиваю руки и наблюдаю.
—Ты собираешься попытаться выведать что-то у ведьмы, верно?
—Да, —отвечает она.
—Что бы она ни сказала завтра, ты останешься собой.
Её глаза, тёмные и блестящие, как глубокий лес в ночи, таят в себе загадку — тайну, скрытую в их гуще.
—А кто я, Кириан?
Несмотря на спокойствие её голоса, в нём звучит скрытая серьёзность. Я чувствую, что ответ имеет значение, и поэтому долго молчу, прежде чем заговорить.
—Мечтательница, —говорю наконец, вспомнив её слова, её обещание королеве-девочке. —Воительница, смелая…
Одетт смотрит на меня так внимательно, что я понимаю: она тщательно выбирает, что сказать дальше. Но её взгляд, пронизывающий и сильный, не готовит меня к следующему:
—Расскажешь мне, как избавиться от сделки, чтобы проверить, насколько я смелая?
Вызов. И мольба.
—Одетт… —начинаю, но осекаюсь, понимая, что не знаю, как продолжить.
Она отходит от дверного проёма, делает шаг ко мне и поднимает руку, чтобы нежно коснуться моей щеки. Её пальцы скользят вниз, к шее, к плечу, двигаясь с такой медлительностью, что каждая клеточка моего тела напрягается.
Одного взгляда на опасный блеск в её глазах хватает, чтобы понять — именно этого она и добивалась.
—Ты доверяешь мне?
—Да, —отвечаю.
—Если бы здесь была твоя сестра, она бы сказала, что ты лжёшь, —замечает она мягко, не убирая руку и не повышая голос. —Если ты доверяешь мне, почему не даёшь мне самой решить, что делать в этой войне?
У меня пересыхает горло. Где-то глубоко внутри поднимается рык, требующий сказать ей правду. Поверит ли она мне сейчас, после стольких тайн? Поверит ли, если я признаюсь, что до сих пор не имею ни малейшего понятия, как освободить её от сделки с Тартало, и лишь надеюсь, что ведьма поможет мне вспомнить?
—Ты останешься, если я расскажу?
Одетт молчит. Ни единым движением она не даёт понять, услышала ли меня. Её взгляд медленно скользит по моему лицу — изучая. Она смотрит на мои губы, на нос, скулы, пока её глаза снова не встречаются с моими.
Её пальцы мягко скользят по коже поверх ремней моей брони.
—Одетт… —предупреждаю я.
Она убирает руку, отступает назад и начинает расстёгивать пуговицы на платье. Ткань, плотно облегавшая её грудь, мягко оседает, как только она освобождается от неё, скользит вниз и падает на пол, превращаясь в путаницу кружев и материи у её ног.
Её движения спокойны, почти убаюкивающе размеренны, пока она не выскальзывает из оставшейся ткани и отодвигает её в сторону. Под платьем обнажается тонкий корсет, белый, нежный, полностью облегающий её золотистую кожу. Прекрасное кружево подвязок ярко контрастирует с кинжалом, скрытым в ножнах, что плотно прилегают к её бедру.
— Останься, — умоляю я. — Скажи, что ты сделаешь это.
— Если я пообещаю, ты поверишь?
Да.
Нет.
Я не знаю.
Я провожу руками по волосам, стараясь удержать взгляд на её глазах.
— Давай поговорим. Сядем.
— Не уверена, заметил ли ты, но говорить мне совсем не хочется. Расскажи, как ты разорвал сделку, или замолчи.
— Я заметил, — отвечаю, с трудом удерживаясь от того, чтобы вновь не окинуть взглядом её тело. Тонкое бельё, мягкая ткань, подчёркивающая соблазнительный изгиб груди, узкая талия, белые ленты и подвязка с оружием. — Но это неправильно.
Одетт делает ещё один шаг ко мне.
— А было ли правильно, когда ты на днях лечил мои раны?
Я сглатываю.
Нет. Это тоже не было правильным. Ничего не было правильным с самого начала, с того момента, как я решил лгать.
— Скажи, что тебе нужно, и я это сделаю, — прошу я.
С каждым словом осознаю, насколько искренни мои намерения, насколько я готов почти на всё, что в моих силах, чтобы развеять эти тени, сгущающиеся вокруг неё. И в этом кроется проблема: в границах, в краях обещания, которое я дал самому себе в тот день, когда убили моих родителей, а потом казнили моего брата.
— Ты знаешь, что мне нужно, но не можешь этого дать. — Её пальцы, такие лёгкие на кожаных застёжках, начинают снимать их с пугающей лёгкостью. — А я знаю, что нужно тебе, но тоже не дам этого.
Моё дыхание становится всё более поверхностным, когда она привстаёт на носки, опирается на мою грудь, и её губы касаются уголка моих. Лёгкое прикосновение, едва уловимое, созданное, чтобы дразнить.
Я рычу, хватаю её за затылок, не позволяя отстраниться, продолжать дразнить. Наши губы сливаются, и я завоевываю её поцелуй, проникая языком, касаясь зубами, пока она раскрывается для меня.
Её руки, скользящие по моей груди, отвлекают меня, а лёгкий укус в нижнюю губу заставляет вырваться из меня хриплый стон удивления. Я обвиваю её за талию и притягиваю к себе, но она выскальзывает из моего захвата, продолжая раздевать меня. Её пальцы снимают кожаную броню, жилет, затем неспешно расстёгивают тёмную рубашку, оставляя её распахнутой.
— Скажи, что завтра ты не пожалеешь об этом, — прошу я.
— А ты пожалеешь?
— Нет. Никогда, — твёрдо отвечаю я.
— Тогда поцелуй меня снова. Я не хочу думать ни о сделке, ни о войне, ни о магии.
Более здравый и осторожный голос во мне требует остановиться, колеблется всего в одном шаге от её губ. Но сегодня побеждает другая часть меня — та, что подчиняется деспотичному сердцу, не желающему вести переговоры с разумом.
Я вновь целую её, стараясь рассказать этим поцелуем всё, что невозможно выразить словами. Она продолжает снимать с меня одежду с дерзостью и решимостью, а я позволяю ей это, пока кровь кипит в моих жилах.
— До абсурда люблю этот наряд и до безумия хочу сорвать его с тебя, — признаюсь я.
Ленивая улыбка касается её слегка покрасневших губ, и прежде, чем я успеваю сдержать своё молчаливое обещание, она медленно опускается на колени передо мной. Сначала одно, потом другое. Голова идёт кругом, когда её руки ложатся на мои бёдра, а взгляд из-под ресниц прожигает насквозь.
— Одетт… — Мой голос звучит хрипло, едва ли громче шёпота, становясь одновременно мольбой и предостережением, просьбой и проклятием.
Она снимает пояс с оружием, её руки ловко расстёгивают его и… в этот момент всё рушится.
Я закрываю глаза, совершенно потерянный, но заставляю себя снова их открыть, понимая, что не хочу упустить ни мгновения. Одетт, стоящая на коленях передо мной, растрепанная и прекрасная, проводит большим пальцем по самому краю моего члена, и я вырываю из себя непристойное проклятие, прежде чем почувствовать, как она сжимает его крепче. Ее другая рука ложится мне на бедро, удерживая меня на месте. Она наклоняется ближе и проводит языком от основания до самого кончика, оставляя за собой влажный, горячий след, который полностью лишает меня разума.
— Черт…
Но даже это не может подготовить меня к тому, что происходит дальше, когда она открывает рот и полностью заглатывает меня. Я запрокидываю голову, вцепляюсь пальцами в дверной косяк, а все мое тело содрогается от мощного удара наслаждения.
Еще один медленный, гораздо более томительный, чем предыдущий, взмах языка заставляет меня застонать, а ее тихий смех отдается вибрацией на моей коже, доводя меня до новой, безумной степени желания.
— Если ты продолжишь в том же духе, Одетт…
—Да? — спрашивает она. Ее голос, глубокий и с темной, затягивающей интонацией, снова заставляет меня содрогнуться. — Хочешь, чтобы я остановилась?
Из моего горла вырывается что-то между смехом и мольбой.
— Черт, нет.
Одетт улыбается. Я вижу это, пока ее пальцы снова скользят вверх и вниз, останавливаясь у основания, чтобы крепко сжать, прежде чем она вновь полностью берет меня в рот, лаская мою кожу языком и губами, которые так восхитительно сжимаются.
Я рычу и не могу удержаться от того, чтобы утопить пальцы в ее волосах. Сначала осторожно, позволяя себе немного расслабиться, когда она сама тихо стонет, и этот звук, доносящийся откуда-то внутри меня, становится моей погибелью.
Я пытаюсь не двигаться, стараюсь держать свои бедра под контролем, быть джентльменом, но то, как она обводит меня языком, как смотрит на меня снизу этим откровенно соблазнительным взглядом, и эти звуки, которые она издает…
— Встань, — приказываю я, умоляю.
Но она не слушается.
— Одетт, — выдыхаю я, — я стараюсь держаться, но ты совсем не упрощаешь мне задачу.
Мои пальцы сильнее запутываются в ее мягких волосах, но это только заставляет ее сжать губы еще крепче.
—Не держись, — просит она, почти мурлычет, и всё во мне подчиняется этому приказу.
Я цепляюсь за последний остаток сознания, единственную ниточку реальности, которая удерживает меня здесь и сейчас, и полностью отдаюсь ощущениям: её губы на мне, пальцы, крепко сжимающие моё бедро, её тихие стоны, вибрирующие на моей коже, и сокрушительно прекрасный образ Одетт, преклонённой передо мной, для меня.
В конце концов я больше не могу сдерживаться. Её движения становятся быстрее, язык — настойчивее, и я поддаюсь этому ритму, впиваясь пальцами в её волосы, натягивая их и направляя её, пока не взрываюсь, позволяя себе потеряться в волнах наслаждения, пронзающего меня до самого дна.
Моё сердце всё ещё бешено колотится, когда Одетт медленно поднимается, с победной, немного лукавой улыбкой на губах. Она проводит большим пальцем по своим губам, впитывая мой взгляд, моё выражение, и осознание того, что я полностью капитулировал перед ней.
Я быстро прихожу в себя, как только она делает шаг в сторону спальни. Оставив позади всю свою броню и защиту, я следую за ней, наблюдая, как она садится на край кровати и слегка откидывается назад.
— Даже не думай отодвигаться, — предупреждаю я хриплым голосом, опуская руки на матрас, чтобы наклониться над ней. Одной рукой я обхватываю её затылок, притягиваю ближе и целую с такой жадностью, что выходит немного неуклюже.
Не давая ей ни секунды, чтобы перевести дыхание, я хватаю её за лодыжки и тяну к себе, пока её колени не оказываются у меня в руках.
Её взгляд, направленный на меня, когда она опирается на предплечья и откидывает голову назад, хватает, чтобы снова разжечь огонь внутри. Я глотаю проклятие и целую одну её коленку, потом другую. Держа её за бедра, подтягиваю ближе к себе, и, пытаясь развязать корсет, теряю остатки терпения, пока желание вспыхивает всё ярче, и просто разрываю его.
Одетт глушит стон, когда я освобождаю её грудь и склоняюсь, чтобы вкусить её кожу. Я не касаюсь её под бельём, которое всё ещё остаётся на ней несмотря на то, что она извивается подо мной, несмотря на её пальцы, впивающиеся в мою спину. Я исследую только то, что выше пояса. Целую её ключицы, захватываю губами сосок, кусаю, тяну, дразню, а затем беру его пальцами, усиливая напряжение.
Только когда её голос становится умоляющим и произносит моё имя, я отстраняюсь. На этот раз я снимаю с неё трусики осторожно, скользя руками вдоль её ног, наслаждаясь ощущением её мягкой кожи, контрастирующей с грубостью моих ладоней.
Её взгляд мутнеет, когда она оказывается полностью обнажённой передо мной, и она слегка ёрзает, нервничая.
— С того момента, как я узнал, что мы сделали в том Храме…
— Этого не было, Кириан. Это был кошмар, — поправляет она.
Её лицо пылает, она напряжена и настороженно наблюдает за мной.
— Меня терзает мысль, что я не принял в этом более активного участия. Я собираюсь это исправить.
Одетт смеётся, закусывая губу, немного раздражённая тем, что я решил говорить об этом именно сейчас.
— Нетерпеливый?
Она издает лишь звук раздражения.
Я тихо смеюсь, хрипло, на коленях перед кроватью. Хватаю её за лодыжки и притягиваю к себе так, что её ноги оказываются у меня на плечах.
Я тоже больше не могу ждать.
Затем я набрасываюсь на неё.
Не оставляю ей ни шанса перевести дыхание, осознать, как теряет рассудок — так же, как она заставила потерять меня своими медленными, мучительно сладкими ласками. В моих поцелуях, в том, как я облизываю её, как кусаю, нет никакой продуманности. Я чувствую себя немного эгоистом, понимая, что всё это не совсем для неё. Но я не останавливаюсь.
Её пальцы впиваются в мои плечи, запутываются в моих волосах, а её голос, когда она сначала умоляет меня остановиться, а через секунду — ни за что этого не делать, окончательно меня губит. Снова и снова.
Я продолжаю, удерживая её бедра на месте, с головой погружаясь между её ног, пока она, наконец, не сдаётся, не оставляет попыток сопротивляться. Я чувствую это каждой клеткой своего тела, кончиком языка, губами, пальцами.
Её стоны такие громкие, что я почти уверен — завтра на этой вилле не останется ни одного человека, кто бы нас не услышал. Но мне совершенно всё равно, пока я пью до последней капли её наслаждения.
Когда я заканчиваю и поднимаюсь на ноги, Одетт лежит на кровати, задыхаясь, вспотевшая, с грудью, всё ещё вздымающейся в быстром ритме. Её медно-рыжие локоны выбились из причёски, теперь полностью растрёпаны, и несколько прядей прилипли ко лбу. Щёки горят, блестят от жара, а губы покраснели, вероятно, из-за того, что она всё это время их кусала.
Тогда я осмеливаюсь спросить:
— Ещё остались силы?
Её улыбка, сначала немного недоверчивая, затем темная и манящая, говорит больше, чем любые слова, прежде чем она поднимается, скользит ладонями по моей шее и позволяет мне жадно поцеловать её.
Я снимаю штаны и поднимаю Одетт за талию, пока она не обхватывает мои бедра ногами. Я сажусь, усаживая её верхом на себя, и в этот момент она начинает двигаться так, что из моих губ срывается мольба в форме её имени.
Это быстро, немного грубо, полностью движимо потребностью ощущать её ближе, ещё ближе, пока мои пальцы впиваются в её бёдра, а руки скользят по её телу в поисках прикосновений.
Её движения диктуют дикий ритм, ведомый чистым желанием, пока она снова не теряется, а я теряюсь вместе с ней, сжимая её в объятиях ещё крепче.
Она остаётся у меня на руках, и я, переводя дыхание, прижимаюсь губами к её шее, чувствуя, как её учащённое дыхание отражается ритмом в моей груди. Я нежно глажу её спину снова и снова, пока её пальцы, словно лениво пробуждаясь, скользят по моей шее.
Её ласки постепенно затихают, она легко опирается руками на мои плечи и медленно поднимается.
Я смотрю, как она, ступая на цыпочках, идёт за своим платьем, оставленным где-то на полу.
— Куда ты? — спрашиваю.
— В ванну. — Её улыбка озорна. — День был слишком длинным.
— Ещё бы, — соглашаюсь я.
Я позволяю ей уйти и ложусь в постель, прислушиваясь к звуку воды, наполняющей ванну.
Едва рассвело, когда я понимаю, что заснул, так и не дождавшись её возвращения. Поворачиваюсь на кровати — её нет. Поднимаюсь, чтобы найти Одетт, и вижу её в одном из кресел в гостиной. Она одета в одну из моих рубашек, уютно устроилась среди подушек, вытянув ноги на подлокотник.
И тут я осознаю, что вчера она не захотела вернуться ко мне в постель.