Я пробуждаюсь в человеческом облике, мой член уже твёрд. Но я не говорю об этом и не прикасаюсь к Принцессе. Просто моюсь с мылом, как видел, делает она, и одеваюсь ещё до того, как она просыпается.
Серилла снова готовит нам еду, а я тем временем избавляюсь от травы, испачканной спермой, в гнезде. Затем тревожно оглядываю широкий поток — он уже слегка разваливается, вода тонкими струйками пробирается по полу пещеры. В следующий раз, когда я приму форму дракона, нужно будет углубить канавку, иначе наше убежище может затопить. Если только в следующий раз я сумею удержать себя в руках.
Я помню всё: о чём думал, что чувствовал и что почти сделал с Сериллой. Я был слишком близко к тому, чтобы причинить ей боль, и мне невыносимо осознавать, что она видела меня в том зверином состоянии — дрожащего от потребности, безумного от жажды спаривания.
— Еда готова, — говорит она. — Иди есть.
— Я не голоден. — Я не оборачиваюсь, устремляя взгляд в воду.
Несколько мгновений она молчит, а потом я слышу лёгкие шаги её босых ног по камню.
— Да пошло оно… — Серилла перешагивает поток и встаёт передо мной. — Ты смущён. Я понимаю. Но с нами обоими всё в порядке. Я не злюсь и не боюсь тебя.
— Ты должна испытывать отвращение.
Она слегка наклоняет голову и одаривает меня одной из своих очаровательных полуулыбок.
— Нет. Брачная лихорадка — это не то, что ты выбрал. Это часть твоей природы, и если бы ты испытал ее так, как положено, с другим друконом, это было бы красиво и страстно, а не страшно. Ты не хотел причинить мне боль, и потому боролся. И победил. Я восхищаюсь этой силой.
Её принятие ошеломляет меня. Я не нахожу слов.
— Иди ешь. — Она берёт меня за руку, переплетая свои тонкие пальцы с моими когтистыми. Ведёт к пище — нарезанные овощи и обжаренное в соли мясо. Вкусно. Пока мы едим, она тихо насвистывает мелодию, но время от времени хмурится, задумчиво устремляя взгляд в пустоту.
— Ты сочиняешь песню? — спрашиваю я.
— Тссс. — Она прижимает палец к губам и ещё больше хмурится. — Ах, ты заставил меня забыть фразу, о которой думала. Мне бы бумагу и чернила…
— Я мог бы вырезать слова для тебя.
— На камне? Нет, нет, они ещё не готовы стать чем-то таким… вечным. Мне нужно поиграть с ними.
А мне хочется поиграть с ней.
Я снова теряю контроль: её губы слишком чертовски притягательны, когда беззвучно складывают слова. А потом она берет ягоду и втягивает её в рот… Чёрт. Я чуть не кончаю в штаны.
Резко поднимаюсь и отхожу ко входу в пещеру. Ледяной ветер бросает на меня холодный дождь, одежда мгновенно промокает.
— Киреаган.
— Ты должна перестать произносить моё имя, — рычу я, не оборачиваясь. — Перестать говорить. Перестать есть. Перестать сидеть вот так.
— То есть… мне стоит просто перестать существовать? Ты это хочешь сказать?
— Нет, но почему ты всё время так чертовски хороша? Клянусь, это кого угодно сведёт с ума.
Я склоняю голову перед ветром и дождём, позволяя им смачивать мои рога и волосы. Мокрая одежда прилипает к телу, как мокрая кожа.
И тут я чувствую, как маленькая ручка сжимает мой зад.
Эта единственная искра воспламеняет все мое существо.
Я разворачиваюсь, хватаю её за плечи и прижимаюсь своими губами к её. Она — огонь и сладость, мёд и дождь. Мой язык переплетается с её, пока я веду её к ложу. Я толкаю её на него и дрожащими пальцами расстёгиваю штаны.
Она уже задрала юбку до талии, широко расставив ноги, и её мокрая киска блестит. Она ухмыляется мне, и я ухмыляюсь в ответ, чувствуя, как в груди разливается приятное тепло.
— Войди в меня, дракон, — шипит она, и я нависаю над ней, закидываю её ноги себе на плечи и вхожу в её влажное лоно. Я ещё не трахал её так — лицом к лицу. Я многое упустил. Смотреть, как она запрокидывает голову, как её глаза закрываются, когда она стонет, — это подарок от Создателя Костей.
Я наклоняюсь, чтобы покусывать её приоткрытые губы, смакуя тихие стоны, слетающие с её губ. Я жажду каждого изменения в выражении её лица, каждого взмаха её ресниц, каждого лёгкого вздоха. Я покачиваю бёдрами, толкая член в неё в медленном, тяжёлом ритме.
— Быстрее, — шепчет она. Я целую ее и подчиняюсь, ускоряя толчки. Через мгновение я выхожу из нее и зарываюсь лицом между ее ног, лаская ее сладкий маленький клитор языком, облизывая ее вход, пока она не выдыхает: — Дракон, если ты не возьмешь меня прямо сейчас, я тебя убью.
С низким рычанием я снова вхожу в неё. Ощущения от члена невыносимо возбуждают, и я почти кончаю, просто войдя в неё.
— Не играй со мной, Серилла, — хрипло говорю я ей. — Только не это.
Она запускает пальцы в мои волосы, притягивает меня ближе, чтобы поцеловать.
— На этот раз я не буду тебя мучить. Я решила. Я приму твоих маленьких драконов.
Я хочу запеть, но не знаю песен, которые могли бы выразить всю мою радость. Я проникаю в неё глубже, просто чтобы увидеть, как её глаза затуманиваются от блаженства.
— Боже, с тобой так хорошо, — хнычет она. — О черт, я сейчас кончу…
Ухмыляясь, я набираюсь сил и трахаю её так быстро, как только могу, доводя её до оргазма.
Смотреть, как она кончает, — всё равно что наблюдать за восходом солнца. Все цвета страсти, красоты и восторга сливаются в изысканном умиротворении. Я стону, присоединяясь к ней, и моя сперма стекает глубоко в её тело.
Я остаюсь внутри, пока полностью не расслабляюсь. Когда я выхожу, из её розовой щели вытекает струйка спермы, и я загоняю её обратно большим пальцем. Она вздрагивает и вздыхает, когда я провожу рукой по её клитору, поэтому я слегка и быстро массирую его кончиками пальцев, пока она снова не кончает, на этот раз лишь слегка вздрогнув.
— Я никогда так сильно не хотела секса, — шепчет она, краснея. — Я чувствую себя такой слабой, наполненной и совершенной одновременно.
Я устраиваюсь рядом с ней и провожу ладонью по её плоскому животу. Совсем скоро он округлится, наполняясь новой жизнью… если только она действительно говорила всерьёз.
— Значит, в этот раз ты не станешь пить травы?
— Нет.
— Что заставило тебя передумать?
— Две вещи. — Она поднимает два пальца. — Во-первых, когда ты сказал, что отпустишь меня. Во-вторых, когда ты сражался с самим собой во время брачного жара — и сумел сохранить контроль. В тебе есть доброта и милосердие. Тебе просто нужно научиться проявлять их чаще — и не только к своим сородичам.
— Знаю.
Слова даются мне с трудом, но она права.
Я не настаиваю на разговоре о потомстве, и она тоже не требует от меня объяснений. Спустя несколько минут Серилла выбирается из гнезда и осматривает оставшуюся тушу оленя, подвешенную в глубине пещеры.
— Нужно приготовить это мясо, пока оно не испортилось. Здесь прохладно, но недостаточно холодно. Если его зажарить, оно дольше продержится.
Мы проводим несколько часов, занимаясь готовкой. Она пытается научить меня, объясняя множество правил, которых я не понимаю, рассказывая о разных котлах, сковородах и инструментах, которые обычно использует, перечисляя свои любимые приправы. Я слушаю, пока не чувствую, что голова вот-вот лопнет от избытка информации. Чтобы заставить её замолчать, я подхватываю её, усаживаю на свои плечи, прижимая к стене пещеры, её горячая плоть оказывается перед моим лицом — и я пожираю её, доводя до крика. А затем опускаю её на четвереньки и вхожу в неё, пока звуки наших тел не начинают эхом разноситься по пещере.
Эти звуки слышны часто в последующие дни. Я одержим её мягким телом, изгибом её груди, тугим теплом её промежности и сияющим счастьем в её глазах, когда она смотрит на меня.
Когда я в драконьем обличье, жар уже не такой нестерпимый, как в первый раз. Её запах слегка изменился, и каким-то образом я знаю — она уже носит моё потомство. Из-за этого потребность оплодотворить её ослабевает, но желание обладать остаётся неукротимым.
К четвёртому дню её живот заметно округлился. Она молчит об этом, и иногда я ловлю её на том, что она проводит рукой по выпуклости, неуверенно хмурясь.
Я пытаюсь помочь.
— Всё будет хорошо. Телисе сказала, что яйца будут достаточно маленькими, чтобы ты могла легко их отложить.
— Я знаю, — она бросает на меня раздражённый взгляд. — И я рада сделать это для тебя, но всё равно это… странное чувство. Я люблю детей, всегда хотела их, но я никогда не представляла, что всё произойдёт вот так. Это так быстро…
Я складываю крылья за спиной и подхожу ближе, с любопытством глядя на неё.
— Сколько длится беременность у людей?
— Девять месяцев.
— Девять грёбаных месяцев? Самки носят потомство в себе почти год? Это жестоко.
Серилла смеётся, и это мне нравится, хоть я вовсе не пытался пошутить.
— Это и правда жестоко, — говорит она. — Кому-то нравится, кто-то ненавидит это время, но так или иначе, девять месяцев — это очень долго. А роды… это больно. Иногда настолько, что рвутся ткани. Бывает, случаются осложнения, и тогда погибает либо ребёнок, либо мать.
— Кладка у драконов безболезненна. Яйца выходят легко. Но иногда… они так и не вылупляются.
— У людей нет яиц. Дети рождаются из плода, который развивается в материнском теле. Всё это… кроваво и покрыто слизью.
— Звучит отвратительно.
Она снова смеётся и легко касается пальцами моего носа.
— А ты думал, что появление на свет — это красиво? Скажи, какого размера обычно бывают драконьи яйца?
— Я давно видел яйца своего брата и сестры, но… наверное, вот такие.
Я когтем черчу на каменном полу пещеры продолговатый овал.
— О, — облегчённо вздыхает она. — Примерно с человеческую голову. И Телисе говорила, что наши яйца будут даже меньше. Значит, детёныши должны быть совсем крошечными.
— Крошечными. Но они растут удивительно быстро. И почти сразу после рождения говорят на драконьем языке. Они слышат его ещё в яйце, понимаешь?
— Умные малыши, — шепчет Серилла. — Интересно, как будут выглядеть наши… и что они подумают обо мне, если я…
Она замолкает, прикусывая губу.
— Если ты что?
Она поднимает на меня взгляд, и её синие глаза полны вины.
— Я думала… возможно, будет лучше, если я вернусь на материк до того, как они вылупятся. Было бы жестоко дать им привыкнуть ко мне, если я всё равно собираюсь уйти.
В груди вспыхивает глухая, жгучая боль — чистый инстинкт, первобытная реакция на мысль о её уходе. Я не должен удивляться, что она подняла этот разговор — в конце концов, я сам предложил отпустить её. Но за последние дни я позволил себе наивно надеяться, что она может передумать. Что принцесса останется здесь, в пещере, с драконом, который пожирает окровавленные туши, справляет нужду с утёса, и изрыгает пламя, когда злится или тревожится…
Чёрт, если подумать, звучит это нелепо. Я вёл себя как глупец.
Моя человеческая форма не даёт ей ничего большего, чем драконья. Я лишь лучше контролирую превращения, но у меня нет других умений, которые могли бы быть ей полезны. Единственное, на что я годен в этом теле — как следует трахать свою пленницу.
Нет ничего удивительного в том, что она предпочла не оставаться.
Она смотрит на меня, ожидая ответа.
— Да, возможно, так будет лучше, — тихо говорю я. — Маленькие драконы запоминают своих родителей с первого взгляда. Если они никогда не увидят тебя, им будет проще.
Я замечаю, как на её лице мелькает боль, но она тут же её подавляет. С того момента, как начался брачный жар, я стал острее чувствовать её эмоции, стал осознавать, где она находится, даже во сне. Отец рассказывал мне, что после первого сезона спаривания самцы драконов обретают связь со всеми самками — могут ощущать их присутствие, их состояние. Сначала это смутное чувство, но с возрастом оно становится сильнее.
Я не был уверен, будет ли у меня такая связь с Сериллой — ведь она не дракон. И теперь радуюсь, что чувствую её.
Других пленниц я не ощущаю. Значит, всё дело в том, что я спаривался с ней слишком часто.
Я хочу спросить её, почему она так отчаянно стремится уйти. Но ответ и так очевиден. Услышать его вслух — значит сделать только хуже.
— А как же остальные женщины? — спрашивает она. — Они тоже смогут уйти?
— Почему бы и нет? — Я угрюмо направляюсь к ручью и пью жадными глотками.
Мы больше не возвращаемся к этому разговору три дня.
Мы готовим еду, трахаемся и спим. Я обучаю Сериллу простым фразам на драконьем языке и примитивной поэзии, а она учит меня игре с каменными фишками на сетке, которую я вырезаю на полу пещеры по её указаниям. Её живот становится всё больше, но Мордворрен не утихает. Порой мне кажется, что буря стихает, но затем налетает новый шквал, вспарывая скалы молниями, сотрясая остров раскатами грома, будто пытаясь разорвать его на части. Словно весь океан вылился с небес, и я начинаю бояться, что когда мы, наконец, выберемся наружу, то обнаружим, что весь остров ушёл под воду, оставив лишь несколько острых пиков, торчащих из моря.
Запасы еды тают, и меня всё больше тревожит судьба немногих оставшихся на острове животных. Овцы и козы могут забраться повыше, а дикие кабаны умеют находить выход из любой ситуации, но неужели все они погибли? А что с теми, кто жил на островах Мерринволд? Уцелели ли их стада? Если буря унесла слишком многих, мы окажемся в том же положении, что и перед войной. А это значит, что всё, что я сделал, было напрасно.
Чем дольше бушует буря, тем глубже я погружаюсь в мрачные мысли. Что, если, выйдя наружу, мы не найдём ничего съестного? Что, если мои драконы причинили вред своим женщинам в брачном безумии? По закону, который я сам объявил перед бурей, мне придётся убить таких самцов. Что, если потоп, молнии и камнепады унесли множество жизней — и женщин, и драконов? Что, если из всех отложенных яиц выживут лишь немногие, и даже они погибнут от голода?
Я должен был поговорить с Телисе перед бурей, спросить, могла ли её магия хоть как-то помочь против Мордворрена. Но, похоже, ничего бы это не изменило. Эта буря древнее и могущественнее всех нас.
Мясо закончилось. Овощи почти на исходе. Остались лишь семена, орехи и горстка помятых ягод. Если Мордворрен не уйдёт в ближайшее время, мы умрём с голоду. Я уже давно ем меньше, чем мне нужно, чтобы Серилле хватало. Она всё время голодна, и это неудивительно — малыши в её чреве растут с пугающей скоростью.
Я лежу у входа в пещеру, нахмурившись, наблюдаю за дождём, гадая, действительно ли он становится слабее, или мне это только кажется. В этот момент Серилла подходит ко мне и осторожно касается края моего крыла.
Я оборачиваюсь и вижу, как она сжимает руками свой округлившийся живот, её глаза широко распахнуты — в них смешались страх и трепетное ожидание.
— Ки, кажется, что-то происходит, — шепчет она.