Лавиния
Апельсиновый сок, клубничный смузи, кофе, тосты, джем, крепы и омлет. Отодвигаю поднос на тумбочку и сажусь на подоконник. «Есть совсем не хочется». Отодвигаю штору. Перед входом выстроилась шеренга гвардейцев, а у ворот дворца замерла длинная вереница машин. Я прищуриваюсь: Артур спускается по лестнице в сопровождении охраны — мужчин в черном. На переносице у него темные очки, длинное черное пальто окутывает фигуру. Он садится в машину, и гвардейцы почтительно склоняют головы.
«Куда он собрался?»
Машины в очереди трогаются за ним вместе с полицейскими автомобилями и четырьмя мотоциклистами. Отхожу от окна, открываю дверь комнаты и выхожу.
— Вам что-нибудь нужно, синьорина? — тут же спрашивает дежурный охранник.
— Вы знаете, куда уехал принц?
Он качает головой. — Государственные дела. Большего знать не положено.
Вскидываю бровь. — И как долго его не будет?
После вчерашнего вечера я думала, он поймет, что я не принадлежу его миру. Я надеялась, что он придет ко мне и позволит уйти, но я его больше не видела.
— Не могу сказать точно, синьорина. В прошлый раз его не было несколько месяцев.
Я приоткрываю рот. Мне придется застрять на месяцы в измерении, которого я не знаю? Хожу взад-вперед по коридору. «О чем он только думает? Неужели ждет, что я буду смирно сидеть в комнате и ждать его возвращения?» Сжимаю пальцы в кулак. «Ни за что». Дворец кишит гвардейцами, они молча провожают меня взглядами, пока я мечусь из стороны в сторону. В их глазах я, должно быть, выгляжу сумасшедшей, но мне плевать.
Внезапный громкий звук заставляет меня замереть. «Что это было?» Будто что-то разбилось, но в коридоре только я и охрана. Они и бровью не ведут, не тревожатся и не удивляются, словно подобные звуки здесь — обычное дело. Еще один удар, на этот раз громче. Иду на шум и оказываюсь перед гостиной. Дверь приоткрыта; я вытягиваю шею и заглядываю внутрь. Пол усыпан осколками тарелок и битым стеклом, а в центре стоят Король Давид и Эдоардо.
Лицо Короля искажено ослепительной яростью. — Ничтожество, вот ты кто! Твоему брату приходится быть цепным псом этих ублюдков-Жрецов, потому что ты ни на что не годен.
Его черты так напряжены, что он совсем не похож на того человека, которого я видела в первый день. Он хватает со стола миску и швыряет её прямо в лоб Эдоардо. Вскрикиваю от неожиданности и зажимаю рот рукой.
— Одну вещь ты должен был сделать! Всего одну! — орет он. — С самого твоего рождения от тебя одни проблемы.
Миска отскакивает и с грохотом падает на пол. Я смотрю на них с замиранием сердца. Король ведет рукой по столу, нащупывает, не глядя, нож и швыряет его в сына. На белой рубашке Эдоардо расплывается кровавое пятно, нож падает на пол, но Эдоардо продолжает стоять неподвижно. Озираюсь по сторонам. «Почему никто ничего не делает?» Молчание гвардейцев, горничных и всех, кто работает во дворце, — это соучастие в безумии Короля.
Когда я снова перевожу взгляд в гостиную, у меня перехватывает дыхание. Король поднимает над головой стул, вцепляется в него пальцами и отступает, готовясь обрушить его на сына. Мои ноги срабатывают быстрее, чем я успеваю сообразить: я оказываюсь перед Эдоардо, широко раскинув руки. Закрываю глаза и жду удара, но его нет. Звук падающего стула раздается справа от меня.
Распахиваю глаза: Король тяжело дышит, его грудь ходит ходуном. Он хватается рукой за сердце, лицо искажено болью; верный советник тут же бросается к нему на помощь.
Он поддерживает его: — Довольно, Ваше Величество. Вам может стать плохо.
Веки Короля подергиваются, лицо побагровело, а вены на шее, кажется, вот-вот лопнут. — Уберите его с глаз моих! — хрипит он.
Он вскидывает руку и тычет пальцем мне за спину, в сторону Эдоардо. — Уберите его! Он не заслуживает быть моим сыном! Это чудовище!
Он выплевывает слова, полные ненависти, будто не узнает собственную кровь. Советник делает знак гвардейцам увести Короля; те подхватывают его под руки и выводят из комнаты.
Поворачиваюсь к Эдоардо — он склонился к полу и собирает осколки стекла, которые отец швырнул в него. Его спокойствие пугает меня до глубины души. В дверях появляются придворные девушки со швабрами и совками, за ними — врач в белом халате с черным чемоданчиком в руках. Они действуют с такой слаженностью, что у меня всё переворачивается внутри: они привыкли к этому кругу насилия, который повторяется раз за разом.
Врач ставит чемоданчик на стол, открывает его и достает марлю, антисептик, зажимы и нити. Эдоардо садится на край стола и снимает рубашку. Он остается в футболке с коротким рукавом; на его руках — бесконечное количество пластырей и зашитых шрамов. Я открываю рот от ужаса. «Как долго это продолжается? И знает ли Артур?»
— Сегодня он не слишком усердствовал, — бормочет Эдоардо, проводя рукой по распухшей скуле.
Врач надевает перчатки, смачивает марлю антисептиком и прикладывает к его лбу. Эдоардо морщится, вцепляясь пальцами в край стола.
— Вам всё же следует быть осторожнее, принц… он ведь едва не швырнул в вас стул.
— Это было бы больно. — Эдоардо поднимает на меня взгляд. — Вижу, ты восприняла предложение о дружбе буквально.
Я упираюсь руками в колени и глубоко вдыхаю; шок от увиденного леденит кровь в жилах. Я не могу этого постичь. «Отец не должен быть таким».
Эдоардо склоняет голову. — О, неужели никто не предупредил тебя, что папочка бывает слегка агрессивным? Не волнуйся, это только со мной. Твой Арт… — Гримаса боли заставляет его умолкнуть. Он стискивает челюсти и тяжело дышит.
Врач зашивает рану на руке, оставленную ножом Короля. Обматывает руку марлей и закрепляет её.
— У вас осталась мазь с прошлого раза? Мажьте лоб на ночь перед сном. — Он наклеивает пластырь на место удара. — Я велю принести льда.
Эдоардо снова надевает рубашку. — Я понял, спасибо.
Он спрыгивает со стола. Врач уходит, бросив мне на прощание улыбку. — Уберете позже, оставьте нас, — приказывает принц девушкам, которые собирали осколки и поднимали перевернутые стулья. Те кивают и в мгновение ока исчезают из гостиной.
Эдоардо засовывает руки в карманы джинсов. — Дворцовые тайны остаются во дворце.
Хмурюсь. — Тайны? Это… ты… как ты можешь оставаться таким невозмутимым? Как долго это длится?
Он вздыхает. — Это никогда не прекращалось. Когда Артур здесь, он сдерживается — любимчик умеет унимать его тревогу и обуздывать ярость.
Я не нахожу логики в его словах. — Обуздывать ярость… — повторяю я. Чем дольше я смотрю на него, тем сильнее меня трясет; я гадаю, сколько синяков, порезов и ударов он скрыл и вытерпел. Я смотрю на него совсем другими глазами, пока он с полным спокойствием застегивает пуговицы на рубашке.
— Тебе не следовало вмешиваться, ты сильно рисковала.
— Он же чуть не швырнул в тебя стул, боже мой!
— И что? — Он пожимает плечами. — Это не самое тяжелое из того, что он в меня кидал.
С трудом сглатываю. — Почему? Почему ты ничего не скажешь? Почему терпишь это? Артур знает?
Он качает головой. — Он не знает, что отец никогда не переставал меня бить. Он пообещал ему больше этого не делать… просто стал осторожнее, чтобы не оставлять видимых следов. А с тех пор, как Артур исчез, он бросил и эту предосторожность. — Он касается рукой распухшей скулы. — На этот раз мне пришлось туго: еще чуть сильнее, и я бы осталась без челюсти. Он улыбается, но тут же кривится от боли.
Запускаю руку в волосы. Я не могу осознать его мнимое спокойствие, не понимаю, как он может даже казаться забавным. Заметив моё отчаяние, он склоняет лицо к моему. Точно так же, как делал Артур, когда хотел меня отвлечь, но Эдоардо делает это, чтобы прижать меня к стенке.
— Шок в твоих глазах заставляет меня чувствовать вину. Твой отец никогда тебя не бил?
— Разумеется, нет.
Он усмехается. — Даже пощечины не было?
Встречаюсь с ним взглядом. — Мой отец был самым добрым человеком на свете. — Вспышка промелькнула в его глазах. — То, что делает Король — это неправильно, это ненормально. Так не обращаются с детьми, если их любят.
Уголок его губ приподнимается. — Твой отец мертв, Лавиния?
Я моргаю. «При чем здесь это?»
— Нет, он… пропал. — Я на мгновение отвожу взгляд.
— Как его звали?
— Нейт, — шепчу я его имя, и сердце тут же сжимается от воспоминания о взгляде, опустошенном болезнью и стертом потерянной памятью.
— Нейт любил тебя?
Он задает этот вопрос с таким акцентом и тоном, что у меня содрогается душа. «Папа тебя любит. Ты же это знаешь?»
Сжимаю пальцы, ногти царапают ладони. — Да.
— Нейт… кто?
Поднимаю на него взгляд в замешательстве.
— У него есть фамилия? — спрашивает он.
— Лайен, — шепчу я. — Нейт Лайен.
Он кивает. — Что ж, похоже, твой отец никогда тебя не бил. Мой же делает это всегда, как ты сама видела. Но я только что получил подтверждение, что твой тоже причинил тебе боль, Лавиния Лайен.
Слышу, как стук сердца отдается в ушах. Отступаю на шаг, пока его взгляд становится всё более проникающим, всё более зловещим. С ухмылкой на губах он сверлит меня глазами, подмечая каждую деталь.
— Физическое это насилие или психологическое… какая разница? Родители в любом случае не должны причинять боль своим детям. Они должны их любить, — он повторяет мои слова. — А если кого-то любишь, ты не швыряешь в него тарелки… но и не бросаешь его.
Я стискиваю челюсть, глаза наполняются влагой, но я не позволяю себе проронить ни единой слезы перед лицом его высокомерия. Я не понимаю, почему он чувствует потребность уничтожить меня, чтобы ощутить удовлетворение.
— Благодари небо, что ты ранен и мне тебя жаль, иначе я бы разукрасила тебе и вторую скулу.
Я задеваю его плечом, прохожу мимо и выхожу из гостиной. Тяжесть давит на грудь, пока я поднимаюсь по лестнице к своей комнате. Глаза жжет, но я сдерживаюсь; провожу рукой по щекам, пытаясь взять себя в руки под взглядами стражи. Дойдя до комнаты, я запираюсь изнутри и, только задернув штору на окне, позволяю себе сползти на пол. Он смотрел на меня так, будто предвкушал мой крах. Его довольная ухмылка, когда я уходила, этот забавленный блеск в глазах… что-то настолько гнилое и темное, что мне было трудно даже просто отвернуться и уйти.
«А если кого-то любишь, ты не швыряешь в него тарелки… но и не бросаешь его».
Эдоардо даже не понимает, о чем говорит. Папа меня не бросал.
Я прячу лицо в руках, делаю глубокий вдох и закрываю глаза.
«Папа тебя любит. Ты же это знаешь?»
Медленная, меланхоличная мелодия пианино разливается в воздухе. Я поднимаю голову, зажмуриваюсь, впитывая каждую ноту. Откуда это? Встаю, выхожу из комнаты, и звук становится громче. Шаг за шагом я дохожу до лестницы и опираюсь руками о перила. Выглядываю вниз, в холл — вот оно. Источник этой печальной мелодии. Пальцы Эдоардо порхают по клавишам, он даже не моргает, с безупречным талантом извлекая волну звуков без единой фальшивой ноты. Кажется, он рожден только для этого. Это не тот сын, покорно принимающий удары отца, и не циник, наслаждающийся чужой болью. Словно олененок перед чужаком, он внезапно замирает. Поднимает взгляд, и его глаза впиваются в мои. Он меня увидел. Как он меня услышал? Я отступаю.
— Ты ведь хотела выбраться отсюда? — его голос останавливает меня. — Я выведу тебя. Спускайся.
Я приоткрываю рот. Вон отсюда? Смесь радости и изумления отражается на моем лице. Я была готова сидеть запертой в комнате, пока не найду другое решение. Вместо этого решение преподносят мне на серебряном блюде — в облике принца с колючими шутками и глазами, готовыми сожрать любую чужую слабость.
Его личный водитель сопровождает нас к машине. Гвардейцы Артура не идут за мной; одного знака Эдоардо достаточно, чтобы они не шелохнулись. Сажусь на заднее сиденье, Эдоардо справа от меня; между нами — пустое пространство, которое никто не хочет заполнять. С сердцем в горле я наблюдаю, как за окном проносится пейзаж. Я действительно ухожу. Я вернусь в свой маленький разломанный дом, которому принадлежу. Я даже не попрощалась с Артуром, и нашими последними словами были холод и ярость. Но, возможно, так лучше: пусть он сосредоточится на том, что для него действительно важно, ведь здесь я — лишь лишняя деталь. Или, как он сказал, «глоток воздуха». Терзаю пальцы, перескакивая с одной мысли на другую.
Машина останавливается. Поднимаю взгляд и вижу ворота начальной школы с шеренгой родителей у выхода. Почему мы здесь?
— Выходи.
— Где мы?
— Я могу довезти только досюда. Сектор, к которому ты принадлежишь, в нескольких шагах отсюда, если я не ошибаюсь.
Сектор? Я почти забыла, что Артур назвал моим сектором девяносто первый или девяностый… что-то в этом роде. Какая-то окраина, где нет сети и плохо ловит телевизор.
Киваю, кладу руку на дверцу. — Спасибо, что вывез меня… — шепчу я. — Если я задела тебя сегодня…
— Тебе не за что извиняться.
Может, он не такой плохой, каким кажется. Может, раньше он просто защищался, а я была недостаточно понимающей.
— Ладно, — бормочу я. Открываю дверцу, ставлю ногу на землю. — Артур… — шепчу я. Он поворачивает голову ко мне. — …защищает тех, кого любит. Он любит тебя больше всех на свете, больше самого себя. Твой отец, может, и не лучший папа, но ради тебя Артур предал бы любого.
Он молча отводит взгляд. Выхожу из машины, закрываю дверь и вдыхаю запах свободы во всей его красе. Делаю несколько шагов вперед; нужно сделать вид, что я иду в сторону сектора, иначе Эдоардо что-то заподозрит. Как только буду уверена, что машина уехала, спрошу дорогу к мосту, и этот кошмар закончится раз и навсегда.
Звонок колокольчика привлекает моё внимание. Заглядываю за школьные ворота: дети выходят с ранцами на спинах и ищут родителей в толпе. Эта сцена вызывает у меня улыбку. Вздыхаю и поворачиваюсь к тротуару.
Светофор загорается зеленым, я ступаю на белую полосу, но не могу идти дальше. Глазами я следую за фигурой впереди, пока все внешние раздражители не исчезают. Мужчина в пиджаке и галстуке переходит дорогу, проходит мимо и обгоняет меня. Его улыбка становится шире, лицо светлеет, в уголках глаз собираются морщинки. Я не могу оторвать от него взгляд.
Он опускается на колени, раскрывает объятия и ловит мальчика с зеленым ранцем.
Папа?
— Папа! — ликует малыш, обхватывая его шею ручонками.
Ноги не слушаются. Дыхание становится таким тонким, что причиняет боль. Дышать больно.
Почему мой отец — папа другого ребенка?
Он снимает рюкзак со спины сына и берет его за руку. Мальчик улыбается во все тридцать два зуба, с гордостью глядя на мужчину рядом.
Они проходят мимо, не подозревая ни о чем, свободные от любого бремени. Пока я рассыпаюсь на части, они смеются. Замирают в паре сантиметров от меня, ожидая зеленого света.
Почему мой отец меня не узнает?
Впиваюсь ногтями в ладони. Наверное, я уже истекаю кровью, но не могу пошевелиться. Мне хочется броситься к нему, обнять, прижать к себе, вдохнуть его запах, смотреть на него, трогать его.
Но я не могу пошевелить ни единым мускулом.
Почему мой отец здесь?
Светофор зеленеет, а я не могу вымолвить ни слова. Они переходят дорогу, окутанные коконом счастья и радости. Никакой унизительной болезни, никакой потери памяти. Мужчина, ухоженный от пальцев ног до кончиков волос, обеспеченный человек, ведущий сына домой.
Мужчина с обликом моего отца.
Только вот от моего отца… у него только внешность.
Черная машина притормаживает передо мной, стекло опускается. Эдоардо смотрит на меня, приоткрывает губы, что-то говорит, но я его не слышу. На самом деле я ничего не слышу. Есть только оглушительная пустота фоном; я не слышу гула машин, гудков, детского смеха, шума толпы.
Я не слышу ничего.
Эдоардо
Я оборачиваюсь; доктор Ясс входит в медицинский кабинет после осмотра её в комнате. Выражение его лица не предвещает ничего хорошего. Он обходит стол и садится.
— Она вошла в состояние шока. Тело понимает, что что-то не так, но разум не позволяет ей ничего с этим сделать. Что бы ни случилось… это вызвало у неё своего рода диссоциацию.
— Я не знаю, что с ней произошло. Я думал… думал, она нам лжет, — шепчу я.
Он что-то печатает на компьютере и недовольно качает головой.
— Что-то здесь не сходится! Она сказала мне, что её отца зовут Нейт Лайен и что он пропал.
— И вы решили поискать его в базах Национального реестра. Вы хоть понимаете, что если Жрецы или ваш отец узнают об этом…
Я закатываю глаза. — Дело не в этом. В базе было три Нейта Лайена, подходящих под описание отца Лавинии. Двое мертвы, а один работает в банке, у него есть сын, а жена заправляет кондитерской. Сначала я подумал, что это совпадение, но потом вспомнил, что о ней никто из нас ничего не знает. Артур защищает её как-то странно: изолирует в комнате, не дает даже есть с нами или выходить на улицу. Я хотел понять, кто она такая.
Я не думал, что её парализует на несколько часов. Я не хотел ничего из этого, мне просто нужны были ответы.
— Что ж, теперь вы поняли, что она не лгала… тот человек действительно должен быть кем-то важным для неё.
— Но он её даже не заметил, он вообще не подозревал о существовании Лавинии. И это еще не всё, — признаюсь я. Ясс поднимает взгляд от монитора. — Я и её поискал в базах.
Секунда тишины. Я приоткрываю губы. — Никакой Лавинии Лайен не существует.
Ясс хмурится. — Родители, должно быть, забыли её зарегистрировать, им грозит штраф. Или это не её настоящее имя. В общем, что угодно может быть.
Трясу головой. — Не сходится. Всё, что она нам наплела — ложь. Артур знает об этом? Что он скрывает?
Единственный момент, когда я могу разузнать о ней — это сейчас. Когда Артур вернется, я больше не смогу к ней приблизиться, не смогу искать информацию. А мне нужно знать. Голубые глаза этой девчонки, непроницаемые, смотрят на всех свысока, будто мы для неё лишь глупые куклы.
Утром она влезла в ситуацию, которая её не касалась, и не только попыталась строить из себя героиню, но еще и вздумала учить меня, каким должен быть отец. Судя по тому, что я видел, она и сама этого толком не знает.
В дверь стучат, в кабинет быстро входит гвардеец.
— Принц Эдоардо, люди Жрецов только что арестовали синьорину Лавинию. Её заперли в наших камерах.
Я округляю глаза. — Что?
Он опускает голову. — Мы ничего не могли сделать, приказ сверху.
Бросаю взгляд на Ясса; он прикладывает руку ко лбу и вздыхает. — Информационные системы находятся под контролем Жрецов, принц Эдоардо.
— И что теперь? — спрашиваю я в порыве тревоги.
Ясс качает головой. — Значит, они так или иначе заметили ваш поиск, или система отправила им уведомление. Думаю, синьорина Лавиния не выйдет из их камер, пока не откроет им, почему её нет ни в одной базе данных.
О нет.
Когда я искал её имя, я и подумать не мог, что они зайдут так далеко. Зачем искать её и запирать? Если Артур узнает, если поймет, что это моя вина, он никогда меня не простит.
Но, что еще важнее, если она не даст им ответов…
— Её будут пытать, — холодно заключает Ясс.