Шарлотт Б. Пламб «Пожинать и сеять» Глава 16

Они ускользнули через увитую плющом калитку на задворках сада; Кит легко трусил рядом на проворных лапах. Эда запахнула и застегнула зачарованный плащ, поминутно помня о сложенных в кармане шерстяной накидки планах в кожаном переплёте. Она болтала без умолку всю дорогу — хотя бы ради того, чтобы насладиться моментом, пока он не мог вставить ни слова.
— Это ведь и впрямь может сработать. Нет, ты только вдумайся: подлинные исторические свитки! Им больше двухсот лет! Губернатор к тому же упомянул распорядок караулов и посты охраны, а это неоценимая подмога. Сам факт того, что он вообще отдал нам эти бумаги… — Она осеклась. Под каменной аркой моста, укрытая тенью от чужих глаз, Эда настороженно покосилась на своего четвероногого спутника. Она едва не забыла, какой именно ценой губернатор расстался со столь бесценными чертежами. — Ты ведь блефовал, правда? Когда угрожал его детям.
Кит перетёк в человеческий облик в кружащемся вихре чёрного дыма:
— Главное, что сработало.
Внутри всколыхнулось глухое возмущение:
— Это не ответ.
— Абеляр поверил, что я пущу им кровь, сочти я это необходимым.
— И ты бы… сделал это?
Лицо его обратилось в непроницаемую маску:
— Если бы счёл необходимым.
— Я не верю тебе. Не верю, что ты настолько… настолько бесчувственная, жестокая тварь…
— Этот мир вообще безжалостен к детям. Что к вашим, что к нашим.
У Эды всё внутри перевернулось — перед глазами мгновенно всплыло растерзанное тельце девочки на каменной мостовой.
— Тем более не стоит множить эту жестокость! Верховный губернатор и Тенелль сообща смогут прижать епископа Фейна к ногтю. И всё это безумие наконец прекратится.
— Думаешь? Флориан Фейн — всего лишь один из бесчисленных шипов на терновом стебле дурной породы человечества. Мой братец всегда найдёт с кем сторговаться. Пока такие демоны, как он, беспрепятственно рыщут по миру смертных, людские жизни будут обращаться в прах.
— Я понимаю. Но я говорю о том, что хоть кто-то должен дать отпор тварям вроде епископа. Он хотя бы смертен. Его можно остановить.
— И этим «кем-то» непременно должна стать ты, дорогая? Возомнила себя народной героиней? — скривился он в презрительной усмешке. — Какая внезапная забота о епископе. Неужто у тебя прорезался исправный моральный компас?
Она вспыхнула:
— Это не… Желание втоптать Фейна в грязь вовсе не делает меня лицемеркой, если ты клонишь к этому! Мне самой это выгодно.
— Смертные мучаются каждый божий день: будь то ребёнок, разорванный на улице, или дитя, медленно угасающее от голода на сквозняке в промозглой лачуге, где ртов больше, чем корок хлеба. Вся разница лишь в том, что на первую смерть тебе пришлось взглянуть в упор — и теперь тебя колотит в приступе ханжеской праведности. — Злость в его голосе была почти осязаемой. — Облачённые властью выродки вроде моего братца, епископа или того же Абеляра Вольфрама сделают благое дело только в том случае, если это принесёт им выгоду. Справедливость, которую ты ищешь, отмеряют сильные мира сего, а они пробились наверх исключительно потому, что гребли под себя. Хочешь тягаться с подобной породой? Забудь о чести и милосердии: от них ты не дождёшься ни того, ни другого.
— И это, по-твоему, служит тебе оправданием? Запугивать детей вместо того, чтобы спасать их, — это нормально, потому что так заведено?
— А почему бы и нет? — прошипел он. — Меня никто не спас. Ни единая живая душа даже не попыталась вытащить меня.
Слова застряли у Эды в горле. Глядя на то, как судорожно побелели его сжатые кулаки, она внезапно всё поняла. Её высокопарные разглагольствования о благородстве сыпанули едкой солью на старую, гниющую рану. Гнев растаял без следа.
— Мне… жаль. Жаль, что тебе пришлось пережить всё то, что сотворил с тобой Бейлион в детстве. Жаль, что рядом не оказалось никого, кто бы встал на твою защиту. Они должны были.
Кит замер, словно оглушённый внезапным ударом молнии. У Эды болезненно сжалось сердце. Неужели простое доброе слово было для него настолько в диковинку?
Он взял себя в руки:
— Не имеет значения. Всё это дела давно минувших дней.
Только не для тебя, — с щемящей тоской подумала она.
— А как же ты сама? — Его пытливый взгляд впился в её глаза. — Твоё поразительное отсутствие злобы к моему брату попахивает слепотой. Разве ты не яришься за собственное украденное детство?
— В эту яму нас загнал отец.
— А-а. Выходит, истинный злодей — он?
Она почувствовала в его интонации едкую издёвку:
— После того, что он сотворил с матерью, с нами…
— Это было дело не его рук. Неужели ты всерьёз полагаешь, будто твой убитый горем родитель ведал, на что идёт, когда заключал сделку с Бейлионом? Ты сама говорила: он молил вернуть жену. Бейлион прекрасно знал, что воскресить её прежней невозможно, но всё равно принял Пакт. Умолчание — точно такая же ложь. — Его тонкие губы натянулись в нить. — Как по мне, единственное преступление твоего отца состояло лишь в том, что он любил свою женщину так слепо и отчаянно, что напрочь лишился рассудка. Забыл про вас. Вини его за это, но не за то, во что превратилась твоя мать. Эта изощрённая жестокость — целиком и полностью заслуга моего братца.
Эда опустила глаза на носки своих сапог, с трудом сглотнув вставший в горле ком. Всю свою сознательную жизнь она видела в окружающих лишь людскую алчность и слабость, но сколькие из них — в точности как она сама — шли на сделку от беспросветного, сосущего отчаяния? Мать той растерзанной девочки… посмела бы Эда осудить её, взмолись несчастная перед любой тёмной силой, согласившейся вернуть ей дочь?
Она вспомнила отца. Подумала о том, что он мог быть такой же безропотной жертвой, как и все они. Лори уверял, что Освин поступил так из чистой любви; но разве не из любви она сама только что сторговалась с Китом? Мистер Ночь лишь обсмеял бы её за подобную слабость — да и сама она ещё совсем недавно скривилась бы в презрительной усмешке. От этой мысли стало жгуче, невыносимо стыдно.
Эда зажала переносицу пальцами. Горло перехватило унизительной, жгучей судорогой:
— Это всё равно моя вина. Всё до единой крупицы. Иногда мне кажется, что само моё появление на свет стало дурным знамением. Я убила мать в родах. Из-за меня схватили Бена и Лори. — Она выдавила пустой, ломкий смешок: — Если мистер Ночь и виновен, то я виновна ничуть не меньше.
Её пальцы внезапно перехватила чужая ладонь. Эда вздрогнула от неожиданности.
Кит свирепо смотрел на неё сверху вниз.
— Никогда, — процедил он сквозь зубы, — не смей равнять себя с ним. Ты стоишь тысячи таких ублюдков.
Она застыла, не в силах отвести взгляд. Его рука была обжигающе горячей — гладкая кожа без единой мозоли. За всю свою жизнь ты и дня тяжело не проработал, верно? — могла бы съязвить она, но язык намертво присох к нёбу. Длинные пальцы собственнически сомкнулись вокруг её ладони. Большой палец мягко двинулся по коже, оглаживая линии на ладони.
Эда не помнила, чтобы чья-то физическая близость действовала на неё с такой сокрушительной силой. Его запах; шорох ткани его одежды, коснувшейся её бока; то, как его взгляд выворачивал её душу до самого остова костей. Под этим взглядом она ощущала себя обнажённой.
Взор Кита скользнул ниже, задержавшись на её губах. От этого мимолётного движения перехватило дух. В самом низу живота разлился тягучий, дурманящий жар.
Хватит.
Эда судорожно прочистила горло:
— Какая… изысканная куртуазность с твоей стороны. Меня ещё ни разу не оценивали в тысячу ублюдков.
Фраза задумывалась как насмешливая колкость, но на деле прозвучала жалко, словно предсмертный хрип запыхавшейся лягушки.
И всё же морок рассеялся. Кит моргнул и разжал пальцы. Отступил на полшага. В том, как он только что прижимал её к себе в узком переулке, не было ни капли куртуазности, и он сам прекрасно отдавал себе в этом отчёт. У него хватило совести выглядеть искренне сбитым с толку.
— Да уж, что есть, то есть. Не привыкай.
Эда улыбнулась сама себе, не понимая причины. Это выбило его из колеи ещё сильнее.
— Если оставить моральные компасы в стороне, я по-прежнему не разделяю твоих восторгов относительно человеческого вкуса. Особенно здесь. Большинство считает Блэкбридж форменной помойкой, если только ты не живёшь в Каннингтоне или Беллмур-Хит.
— Не притворяйся, будто сама не поселилась бы в самых роскошных палатах города, будь у тебя такая возможность, дорогая. Даже не надейся дождаться от меня извинений за то, что я со вкусом прожигаю своё богатство.
— Богатство верховного губернатора, ты хотел сказать.
— Пустые придирки к словам. Как бы то ни было, в любом закоулке Блэкбриджа найдутся свои наслаждения, стоит лишь знать, куда смотреть. Они повсюду: живопись, музыка, книги. Нескончаемые чудеса прямо под носом. — На его лице на миг промелькнуло нечто почти мальчишеское — подлинный, неудержимый азарт, на какой она и помыслить не могла его способным.
— В Олдерпорте всего этого наверняка куда больше.
— Я частенько наведывался в столицу во времена своей юности. Зеркало Анселлисов порой выплёвывало меня прямо посреди огромного склада, принадлежавшего шайке контрабандистов. Премилые ребята. Один из них даже выучил меня играть в карты — хотя сдаётся мне, исключительно из страха, что иначе я пущу ему кишки. — Он самодовольно ухмыльнулся, заметив её округлившиеся глаза. — Зеркало сменило немало рук, прежде чем угодило твоему отцу. Я успел повидать добрую половину уэслийских городов. Но Блэкбридж полюбился мне больше прочих. Есть в этой архитектуре и общем духе бесчинства нечто особенное…
— И ты решил осесть здесь. — У Эды голова пошла кругом: — У вас на родине искусства нет вовсе?
— Инфернус — не моя родина. И искусства там нет, по крайней мере в вашем понимании. Если изваяние высечено не ради прославления мощи какого-нибудь герцога, а перо берут в пальцы не ради записи военных приказов, в этом не видят никакой ценности. Музыка, к примеру, не менялась там веками. Слишком мало глупцов утруждают себя её изучением — пустая роскошь, удел забав знати.
— Выходит, никаких бродячих кукольников и жонглёров?
Его смешок прозвучал отрывистым лаем. Но у неё всё внутри сладко дрогнуло оттого, что этот смех вызвала именно она.
— Театрализованные побоища великих битв — самое близкое, что мне доводилось лицезреть.
— Значит, здешние постановки хороши? Театры?
— Ты никогда не была на представлениях?
— Мы не могли позволить себе спускать монету на подобную блажь.
Кит с преувеличенным отчаянием покачал головой:
— Обогащение собственной души не может быть блажью! Я глубоко оскорблён полным отсутствием у тебя тяги к прекрасному.
Она с трудом подавила смешок. Сейчас он звучал в точности как Лори.
— Ты веришь в существование души?
— Обычный речевой оборот, бестолковая язычница. Но вопрос решён. Идём.
Эда поспешила за ним:
— Куда мы идём?
— Восполнять пробелы в твоём культурном воспитании. Было бы жестоко лишить тебя этого, учитывая, что совсем скоро ты превратишься в нищую беглую каторжницу.
— Это ни капли не смешно.
Судя по его злорадному гоготу, шутка удалась на славу.

Они двинулись на юго-восток, углубляясь в Питчфорд. Лишь когда потянулась нескончаемая вереница балаганов, ремесленных гильдий и торговых рядов, Эда сообразила, что они вышли на Общинную улицу — средоточие всей суетной жизни нижнего города, служившее местным ответом на утончённую роскошь верхов. Здесь можно было отыскать увеселения на любой вкус, пусть и лишённые того лоска, каким щеголяли кварталы к северу от Водного пути. Мелькали сколоченные как попало лотки мастеров и ремесленников, звенели струны уличных музыкантов, сшибавших медные гроши, а стайки ребятишек заворожённо жались к дощатой ширме, где на верёвочках дёргались раскрашенные марионетки.
Больше всего бросались в глаза горлопанящие коробейники, наперебой всучивавшие зевакам склянки с так называемым «коллоидным серебром». Столько их Эда ещё в жизни не видела. Прознай об этом Клинки, торгашей тут же обложили бы неподъёмным штрафом, но когда это их останавливало? Надо полагать, недавние нападения на улицах обернулись для их ремесла золотой жилой.
Кроугейт лежал всего в полумиле к западу. Дом. Заколочена ли теперь лавка? Караулят ли её Клинки день и ночь, смакуя сплетни с соседями? Осталась ли от неё лишь пустая скорлупа, выпотрошенная, лишённая бесчисленных диковин, что собирались с таким трудом долгие годы?
Лавка была мечтой её матери. И что теперь с ней станется?
— Здесь слишком много народу, — процедила Эда, едва поспевая за широкими шагами Кита.
— Тем проще восхитительно в нём затеряться.
— У нас на руках чертежи. Нам нужно продумывать, как вытащить Бена и Лори. Вольфрам предупредил: у них осталась от силы неделя, пока… — Договорить вслух она не смогла.
— Не верь ни единому слову Вольфрама. Он политик, а политики — те же мудаки, только в профиль. В любом случае, ты что, собираешься брать крепость штурмом прямо сегодня вечером?
— Нет, но…
— Тогда прекрати занудствовать. Лишний час в городе никого не убьёт.
Его вопиющее легкомыслие не укладывалось у неё в голове:
— Над ними прямо сейчас могут издеваться! Избивать. Пытать, в конце концов!
— До чего же у тебя испорченное воображение. — Он без церемоний прокладывал путь сквозь толпу: — Епископ, быть может, и обошёлся с твоей роднёй не слишком ласково, но теперь они под неусыпным оком Мартины Тенелль. А из неё, по слухам, благородство так и хлещет, разве нет? Подобная женщина ни за что не потерпит бессмысленной жестокости в собственных застенках.
— Даже если решит, что силой выбитые сведения помогут уберечь невинных?
Кит развернулся на пятках, продолжая идти задом наперёд:
— Потому я и уточнил: «бессмысленной». У твоих братьев нет сведений, которые могли бы понадобиться Тенелль. И она слишком быстро это поймёт. — В его глазах вспыхнул мальчишеский азарт: — Идём скорее. Почти пришли.
Кит подвёл её к одному из самых внушительных зданий на улице — высокому, словно осевшему под собственной непомерной тяжестью, но срубленному на совесть. Фасад плавно выдавался вперёд, напоминая закруглённый нос корабля, и пестрел крестообразными деревянными балками. Широкие двери были распахнуты настежь. У входа толпился люд; юноша у порога бойко собирал за вход медные монеты. На вывеске над головами красовалась намалёванная надпись: «Театр „Лира девы“».
Место показалось смутно знакомым. Должно быть, она не раз проходила мимо, просто никогда не обращала внимания.
— Спектакль?
Её недоверчивый тон ни капли его не смутил:
— Ты ведь сама сказала, что ни разу не видела представлений. Разве тебе не хочется?
Она не видела. И ей безумно хотелось. Эда прикусила губу:
— А если меня кто-нибудь узнает?
— На тебе плащ. К тому же среди черни мы сидеть не станем. — Он протянул ей ладонь.
Принять его руку здесь, у всех на виду, оказалось куда более пугающим шагом, чем во все прошлые разы. Кит выразительно пошевелил пальцами, подгоняя её.
Ты пришла сюда вовсе не за этим, — прошелестел вкрадчивый, шелковистый голос в голове. Ты не имеешь права предаваться эгоистичным утехам, Эда. Ты выше этого.
Но Эда подозревала, что ничуть не выше. Именно голос мистера Ночи звучал в её мыслях всякий раз, когда внутри поднимали голову презрение и яд — ведь он годами заботливо взращивал их в её душе. Скольких вещей она не видела, скольких не сделала, скольких чувств не позволила себе испытать — и всё ради его бархатных, обманчивых похвал? Из нелепой гордыни она отгородилась от остального рода людского. И что получила взамен? Мистер Ночь лишь использовал её в собственных корыстных целях, как поступил бы с любой другой смертной букашкой.
А теперь рядом был Кит. В его взгляде читалось понимание — и нежность, если она вообще осмеливалась назвать это так. Там, под каменным сводом моста, она балансировала на краю отчаянных слёз, и Кит это заметил. И теперь пытался что-то исправить, отвлекая её как умел. Эда не желала его жалости, но видела его нетерпение. Редкий, неподдельный восторг существа, желавшего разделить с ней то, что было дорого ему самому. Она подумала: приводил ли он кого-нибудь на представления прежде? Была ли она первой?
И чувствовал ли он себя таким же бесконечно одиноким, как она?
Эде отчаянно захотелось взглянуть на этот мир его глазами.
Она вложила пальцы в его тёплую ладонь. Один час. Я могу позволить себе один час.
Кит увлёк её в тень вдоль стены театра. В следующее мгновение он перетёк в крошечную чёрную мышь и юркнул за порог боковой двери. У входа, потягивая трубку, сидел мужчина в густом слое пудры и кричащем костюме. Мыши он не приметил вовсе, а взгляд его скользнул по Эде так отрешённо, словно мимо прошуршал сквозняк.
Вдоль позвоночника пробежала пьянящая волна. Она нередко проклинала необходимость блуждать по миру невидимой тенью, но глупо было отрицать силу, которую даровало умение оставаться незамеченной и неприкосновенной. Быть может, именно поэтому Северин Лич предпочитал вершить свои тёмные дела под землёй.
Внутри стоял невообразимый гвалт: суета, гомон и расфранчённые комедианты, на ходу бубнящие свои реплики. Они оказались за кулисами. В нос ударила густая, душная смесь запахов немытого пота, дешевой пудры и шерстяных тканей. Длинная сцена с пока ещё опущенным занавесом отделяла их от заполняющегося зала. Воздух гудел, словно запечатанная в склянке молния. До чего же захватывающе!
У Эды разбегались глаза, но потерять Кита из виду она не могла. Она поспешила за ним вверх по винтовой лестнице.
Мальчишка в приторно-розовом платье задел её плечом и испуганно отпрянул, точно она соткалась прямо из воздуха:
— Эй, ты из помощниц портнихи? Мой парик не видела?
— Нет, прости.
— Дерьмо! — Он унёсся прочь, оставив после себя шлейф пыли и обронённую афишку. Эда подхватила листок.
«Виола и виконт».
Она подняла взгляд на Кита, замершего ступенькой выше:
— Комедия? Я думала, твои вкусы куда возвышеннее.
Он оскалил в её сторону мелкие — и тревожно острые — зубы, после чего припустил дальше. На самом верху лестницы над подмостками тянулся узкий подвесной мостик. Кит пронёсся по нему, резко вильнул влево и выскочил на ещё более узкую поперечную балку, протянувшуюся через весь амфитеатр… прямо над головами зрителей.
У Эды всё внутри оборвалось:
— Нет. Вернись!
Но её отчаянный шёпот растворился в пустоте.
Бьюсь об заклад, мерзавец просто упивается этим. Не имея иного выхода, кроме как следовать за ним, она шагнула на узкую балку с приглушённым проклятием на губах. Эда изо всех сил старалась не смотреть вниз. С каждым шагом колени предательски подгибались. Внизу скамьи были уже почти заполнены. Под сводами амфитеатра стоял мерный гул оживлённых пересудов и шелест программок. Вряд ли кому-то пришло бы в голову задирать голову и высматривать её под потолком даже без чар плаща, но вот если она сорвётся и с хрустом шмякнется на сидящих внизу — заметят непременно.
— Если ты позволишь мне разбиться, наш Пакт моментально летит к чертям, — прорычала она себе под нос.
Лишь эта мысль и придала ей смелости сделать следующий шаг. В корыстолюбие Кита она верила свято, если уж ни во что другое верить не приходилось.
Он поджидал её в человеческом обличье на выступе в самой глубине зала. Крыша яруса лож, поняла она. Отдельные ложи предназначались для тех, у кого водились лишние монеты, вроде зажиточных купцов или мелкого дворянства. Внизу, в ложе, мелькнуло движение: прошуршал дорогой шерстяной подол усаживающейся дамы.
Кит умудрился раздобыть им лучшие места во всём театре совершенно даром.
Она плюхнулась рядом с ним, тяжело переводя дух. Его ладонь легла ей на предплечье, помогая удержать равновесие, но Эда была слишком зла, чтобы оценить заботу:
— Мог бы и предупредить об этой части пути.
— Ты бы ни за что не согласилась пойти.
Чистая правда. Она свесила ноги над зияющей пустотой. Высоко над чадящими сальными свечами на стенах фигуры Эды и Кита тонули в глубокой тени. Даже комедианты со сцены не разглядели бы их здесь, зато перед ними подмостки открывались как на ладони. Страх медленно переплавился в щекочущее, пьянящее упоение.
— Вынуждена признать: вид потрясающий.
— А ты сомневалась?
— Учитывая щедрость губернаторской казны, я полагала, что ты обычно раскошеливаешься на ложу. Среди здешней знати ты бы сошёл за своего.
— Разумеется. Но здесь, с тобой, мне нравится куда больше.
Эда лишь беззвучно хлопнула ртом. Какое же облегчение она испытала, когда масляные лампы в зале разом притушили — хотя бы для того, чтобы скрыть вспыхнувшие щёки. Толпа внизу затихла, раздались взволнованные смешки.
— Начинается?
— Да. Так что помалкивай, не то всё пропустишь.
Она нетерпеливо заёрзала на деревянном настиле. Кит мягко улыбнулся.
Пока зрительный зал погружался в густой полумрак, сцена оставалась залита ярким светом. Из-за кулис выступил коренастый мужчина в аляповатом дублете и бархатной шапочке с пером. Он картинно вскинул руки:
— Внемлите повести о страсти небывалой! Чужой далёкий брег узрит сей грешный свет: где дева чистая, томясь судьбой коварной, скрепляет с тьмою осквернённый свой обет! — Голос лицедея звенел под сводами амфитеатра чисто и гулко, накрывая притихший зал колдовской тишиной: — Но вот является беспутный искуситель — амбиций пламенных исполненный виконт, — чтоб нежеланный брак разрушить, как воитель, и недругов своих низвергнуть в адский омут! Плетут интриги двое ловко и лукаво, но слушайте! Любви не писан строгий суд: пред нею смертных козни бессильны и слабы, и никакие чары сердце не спасут!
Отвесив преувеличенно драматичный поклон, рассказчик скрылся за кулисами под шквал рукоплесканий.
Эда захлопала машинально, совершенно опешив. «Где дева чистая… скрепляет с тьмою осквернённый свой обет». Она искоса подозрительно прищурилась на Кита. Судя по программке, пьеса была совершенно новой. Он ведь не мог видеть её раньше? Хотя она ни на грош не удивилась бы, вызнай он об этой строчке заранее и притащив её сюда исключительно ради неё. Наверняка посчитал это уморительно забавным.
На сцену вышли двое новых комедиантов. Одним оказался тот самый давешний мальчишка в розовом платье — благополучно отыскавший свой злосчастный парик, — а вторым был рослый детина, наряженный камеристкой. Последний затянул нелепо писклявым фальцетом:
— Добрая госпожа, ваш наречённый истомился в ожидании! Лорд-батюшка самолично приволочёт вас под венец, коли не соизволите выйти сию же минуту!
— Ах, кабы ноги мои не подкашивались от страха, кормилица, я бы уже бежала туда! Но доведись батюшке оказаться на моём месте, он бы и сам улепётывал отсюда со всех ног!
— Полноте, миледи! Его светлость вовек не втиснет свои мозолистые лапищи в ваши шёлковые туфельки!
Зал прыснул. Эда сама от неожиданности звонко фыркнула со смеху. Смутившись, она торопливо прижала ладонь ко рту и искоса глянула вбок. Взгляд Кита тут же метнулся в сторону. Ей показалось, что его кадык судорожно дернулся, — но в сгустившемся полумраке было сложно разобрать наверняка.
Сюжет разворачивался своим чередом. Юная Виола, благородная дама высокого рода, оказалась перед угрозой нежеланного брака с неотёсанным мужланом — бароном Гривзом. Когда же из заморских странствий вернулся беспутный повеса виконт Криспин, между ним и Виолой с новой силой вспыхнула старая вражда. Однако, вопреки взаимной неприязни, они заключили тайный союз: решили притвориться влюблёнными, чтобы избавить Виолу от ненавистной свадьбы и позволить Криспину подобраться ближе к барону, его давнему заклятому врагу.
Эда ловила себя на том, что искренне хохочет над беспардонными ужимками комичной служанки. Замирает от ужаса, когда Криспин и барон едва не сходятся на клинках. И даже тихо, вопреки собственной воле, вздыхает всякий раз, когда Виола и виконт обмениваются колкостями, за которыми едва теплится неприкрытый флирт. Ближе к развязке, когда, наперекор всем ухищрениям, Виолу всё же повели под венец с ненавистным бароном, Эда в неподдельном ужасе вцепилась пальцами в собственные щёки.
Накануне свадьбы зарождающиеся любовники сошлись на морском берегу. Они стояли вплотную. Криспин сжал ладонь Виолы и опустился перед ней на одно колено; его терзания выглядели пугающе убедительно даже с высоты подпотолочной балки:
— Слишком долго ты терзала меня, Виола, как не терзал ещё никто на этом свете! Ты — и ядовитый шип, и пленительный цветок; горькая отрава и сладостный нектар разом. Ты стала истоком всех моих мучений… и всей моей неутолимой жажды!
Зрительный зал благоговейно выдохнул. Тьма под потолком сгустилась настолько, что легко было поверить, будто внешнего мира за пределами этих стен не существует вовсе. Здесь царила теплая ночь на побережье Форизии, а над головой закручивались звезды, рассыпанные сияющей пыльцой. Эде почти чудилось, как мерные волны накатывают на прогретый летний берег.
Сердце колотилось как безумное. Что они предпримут? Как Виола избежит этой проклятой свадьбы? Она обязана спастись — нельзя допустить, чтобы её отдали этому чудовищу!
— Хоть бы они остались вместе, — прошептала Эда. — Терпеть не могу дурные концы.
Кит промолчал. Тишина затянулась настолько, что она с трудом оторвала заворожённый взгляд от сцены и сглотнула.
Он не смотрел на лицедеев. Он неотрывно смотрел на неё. И у неё возникло странное, обжигающее чувство, что смотрит он так уже очень давно.
— Ты пожалела бы о том, что пришла сюда, если бы развязка принесла тебе печаль? — негромко спросил он; голос его прозвучал непривычно глухо.
Внизу Виола со слезами вырвала руку из пальцев Криспина, с надрывом возвещая, что время их безвозвратно сочтено.
— Нет. Здесь чудесно. Я рада, что ты привёл меня.
Она вовсе не собиралась звучать столь искренне и обнажённо.
Глаза Кита полыхнули расплавленным янтарем. Он придвинулся ближе, пока их плечи не соприкоснулись. Его запах… До чего же он сводил с ума — выдержанное вино, озоновый дух грозы, грозовое электричество.
— Я мог бы показать тебе куда больше, — обжёг он её ухо вкрадчивым шёпотом. — В мире есть театры неизмеримо величественнее «Лиры девы». Постановки во сто крат пышнее и роскошнее. Комедии, любовные драмы, похождения, трагедии…
— Никаких трагедий.
— Никаких трагедий, — покорно исправился он. — И музыка. Симфонии, от которых дрожат самые кости. И стихи. Поэзия, способная заставить плакать от красоты самое чёрствое сердце. — Его тело прижималось так близко, что сквозь одежду сочился согревающий, пьянящий жар. — Ты любишь стихи?
Он спросил об этом так, словно для него и впрямь имело значение знать правду. Эда сжала пальцы в замок на коленях. Внезапно все реплики актеров на сцене слились в неразборчивый гул.
— Я… не знаю ни строчки.
— Быть может, ты создана быть скорее музой, чем стихотворцем?
— Музой?
— Той, кто дарует вдохновение для этих строк.
Эда издала короткий смешок:
— На меня это совсем не похоже.
— Напротив, — мгновенно отчеканил он. — Очень даже похоже.
Она повернула голову. Их лица разделяли считаные дюймы. Эда ещё никогда не видела его взгляд настолько тёмным: горящие расплавленные радужки почти целиком поглотили чудовищно расширившиеся чёрные зрачки. Ещё совсем недавно этот взор до смерти перепугал бы её. Он и сейчас должен был вселять леденящий ужас.
И то, что ужаса не было вовсе, пугало сильнее всего.
Внизу загремела торжественная музыка, знаменуя смену действий. Зал разразился аплодисментами. Взгляд Кита опустился на её губы. Его собственные губы приоткрылись, словно он порывался произнести нечто, чему не находилось слов.
Хлесткая волна жара заставила её задрожать прямо под собственной кожей. Сама мысль о том, что подобное создание может находить её желанной, казалась столь же абсурдной, сколь и головокружительной. У него наверняка были другие любовницы из смертных — Эда ни на секунду в этом не сомневалась. И все они наверняка были писаными красавицами: тонкие, статные, с точёными костями и прозрачной кожей. Благородных кровей, под стать ему самому. Эда не была ни тонкой, ни благородной.
Неужели это очередная уловка? Изощрённая, холодная издёвка? Быть может, ему просто льстила мысль затащить её в постель лишь затем, чтобы потом помыкать ею? Ещё один трофей, которым он сможет кичиться: дескать, девка отдалась ему по доброй воле. Кем она вообще могла быть для него, если не мимолётной забавой от скуки?
Эда заставила себя сделать судорожный вдох и отвести взгляд. Помни, где ты находишься. Помни, кто он такой.
— Мне вовек не стать ни музой, ни поэтом, лорд Анселлис. Не думаю, что мне суждено прожить достаточно долго хотя бы для одного из них.
Она всем телом ощутила, как он мгновенно окаменел; услышала, как прервалось его дыхание. Он едва заметно отстранился. Вот и славно, — ядовито приказала себе Эда. Если она не в силах забыть о том, что её ждёт, пусть и он не забывает тоже.
Внизу истошно закричали.
Эда вскинула голову, мгновенно подобравшись всем телом. Она метнула взгляд на подмостки, судорожно пытаясь понять, какую реплику пропустила, раз герой испустил столь душераздирающий вопль, — но комедианты застыли на месте, словно истуканы. Они с Китом ошеломлённо переглянулись. Зрители в партере растерянно зашушукались.
Снова крик. А следом ещё один, и ещё — целый вал воплей, вздымающийся сокрушительной волной. Они доносились снаружи здания, глухо пробиваясь сквозь толщу деревянных стен. Зрители начали вскакивать со скамей, в ужасе озираясь по сторонам.
На сцену кубарем выкатился человек, в панике едва не растянувшись на досках подмостков:
— Запирайте двери! — взвыл он, срывая голос. — Там демон! Демон!
И в зале воцарился сущий ад.