(Здесь нечего сказать. Вы знаете, что это за тема: неизведанная территория)
* * *
В магазине всегда можно было найти булавки. Марли почти каждый день ползала по ковру, собирая их, и ловила глазами серебристый блеск, означавший, что у неё есть ещё одна булавка; она осторожно протыкала каждую булавку в рукав, пока у неё не получился целый ряд, а затем бежала искать подушечку для булавок или человека, готового их получить. По опыту Марли, подушечки для булавок были более желанными, но менее забавными адресатами её булавок, особенно если она преподносила их с таким же энтузиазмом, указывая пальцем вперёд.
Должно быть, кто-то на каком-то этапе был слишком благодарен — или подбадривал — Марли, когда она нашла первую булавку, и у неё вошло в привычку находить их даже после того, как реакция перестала быть такой волнующей.
В это время дня мама и папа обычно были заняты в торговом зале, но сегодня они находились в маленькой уютной солнечной комнате в задней части дома, которая отличалась от остальной части магазина. Марли тоже нравилось там бывать, но в последнее время она чуть не заблудилась за диваном, и что-то пыталось вытащить её через окно, когда оно открывалось больше, чем следовало. Она была скорее раздосадована, чем напугана, но после этого мама с папой стали держать дверь закрытой, а сегодня там тоже был гость.
Марли знала, что гостей не следует беспокоить, пока их не представят друг другу; а пока нужно было найти булавки. Коллекционирование булавок, возможно, не было бы таким интересным — и, возможно, не развлекало бы Марли так долго, — если бы не подруга, которая приехала в гости на целый день.
Было много друзей, которые посещали магазин, и некоторые из них, как, например, вязальщица, которая была здесь сегодня, приходили сюда регулярно. Иногда появлялся очень низкорослый мужчина, у которого был сердитый голос, но который всегда совал ей в руку печенье и считал булавки вместе с ней непонятными для неё способами, и который, казалось, заставлял её булавки множиться не совсем обычными способами. Там был мужчина в инвалидном кресле, от волос которого пахло солью и рассолом, когда Марли забиралась к нему на колени, чтобы вплести цветы в его каштановые кудри, и там всегда была толпа мальчишек, которые были настоящими собаками, когда хотели, и которые никогда не возражали, если она часто слегка дёргала их за волосы, когда они играли вместе.
Однако сегодня их посетила мастерица по вязанию. Она сидела на стуле в углу и вязала шерстью и тенями, а вокруг неё ходили посетители магазина; по мере того, как её спицы щёлкали, в проходах в задних рядах небольшого магазина становилось светлее. Марли была недостаточно взрослой, чтобы знать так много, но задних рядов было значительно больше, чем можно было предположить по размерам магазина.
Марли не обращала на это внимания — она просто сидела на ковре и подбирала булавки, а когда они заканчивались, она переползала, прыгала зайчиком или перекатывалась в другую секцию.
Когда оба её рукава наполнились, она воткнула одну булавку в подол платья, тут же встала на него коленями и сердито закричала. Затем она встала и подошла к вязальщице, которая сидела в холодном, умиротворенном молчании, и позволила своему гневу улечься, пока она вытаскивала булавку за булавкой из рукавов.
Подушечки для булавок не было, но это ничего. Булавки были очень похожи на иглы, и, хотя иглы были крошечными серебряными штучками, очень похожими на булавки, они также были очень большими деревянными или металлическими штучками, которыми вязала вязальщица.
Итак, Марли вынимала булавку за булавкой, проводя по ним своими крошечными пальчиками, и убедила каждую из них, что на самом деле это спица. Она так хорошо их убедила, что вскоре рядом с ней на ковре уже лежала целая стопка вязальных спиц. Она справилась с целым рукавом, когда вязальщица, в некотором замешательстве оглядываясь по сторонам, наконец остановила свой взгляд на стопке.
— Больше никаких булавок, — твёрдо сказала старушка.
Марли слегка выпятила нижнюю губу и шмыгнула носом.
— Как и спиц, — сказала старушка, прежде чем Марли успела изменить ещё одну булавку.
Она снова принюхалась и подняла нос. Мальчикам-волкам всегда нравилось, когда она изменяла вещи.
— Посмотри на свой маленький носик, — сказала старушка, дотрагиваясь до него концом вязальной спицы.
Марли могла бы сказать: «Ха» и успокоиться, но она почувствовала, как воздух в комнате изменился, когда остальная часть магазина соединилась с солнечной комнатой. Вместо этого она сказала:
— Дверь открыта.
— Так оно и есть, — согласилась вязальщица. — Иди, дорогая. Я уверена, что ты им нужна.
Марли фыркнула и осторожно поднялась на ноги, затем прошлёпала по коридору в сторону солнечной комнаты. Дверь была открыта, и она не сомневалась, что ей здесь рады; она могла исследовать всё, что было открыто в магазине, и, поскольку казалось, что чем больше дверей было закрыто, тем больше других вещей было ей доступно, Марли никогда не чувствовала себя в ловушке. Однако было приятно, что одна из этих закрытых дверей открылась.
Она нашла мужчину в сером костюме, сидящего в её любимом кресле — деревянном одноместном кресле с кожаной обивкой, которое не всегда было таким независимым от ковра, каким казалось. Марли стояла у двери, наблюдая за мужчиной, очень долго. Он позволил ей наблюдать, лишь задержал на ней свой взгляд на несколько мгновений, а затем снова отвернулся и уставился в окно.
Конечно, вокруг него было много теней, и многие из них были окровавлены, но и вокруг вязальщицы тоже было много теней. Марли смутно понимала, что эти тени были частью серого человека, а не чем-то, ему он придал другую форму, в отличие от теней вязальщицы; но она также знала, что тени не всегда были плохими.
Тени означали только то, что там было что-то, что их отбрасывало.
Приняв решение, Марли вошла в солнечную комнату, проскочила сквозь тёплый солнечный свет в тень на другой стороне и забралась на колени серому человеку, цепляясь за серую шерсть, чтобы вскарабкаться наверх.
— Боже мой, — сказал мужчина, хотя Марли не была уверена, с кем он говорит. — Как думаете, ей следовало это делать?
— Это моё кресло, — укоризненно сказала ему Марли, упираясь ногами в обтянутые шерстью ноги и хватаясь за его лацканы, чтобы сохранить равновесие и заглянуть прямо в серые глаза, которые тоже были затенены.
— Это её кресло, — сказала мама с порога. Она внесла в комнату чайный поднос, балансируя своей единственной рукой и слегка наклонившись, чтобы перенести вес на отсутствующую руку. Марли почувствовала знакомый аромат кофе и чего-то ещё, мягкого и цветочного.
— Как восхитительно знакомо, — сказал серый человек, с болью глядя на свои лацканы, которые всё ещё сжимали маленькие ручки Марли.
Она знала, что означает этот взгляд, поэтому вместо этого обвила руками шею серого человека, хихикая над тенями позади него и протягивая руку к этим сверкающим миазмам.
— Боже мой! — снова произнёс мягкий серый голос. — Вижу, кое-кто пошёл в свою мать.
Марли заметила, что он не обнял её в ответ. Она неодобрительно сказала:
— Обними меня.
— Приношу свои извинения, — сказал серый человек и заключил её в короткое объятие, которое было столь же нежным, сколь и тонко пахнущим.
Марли счастливо рассмеялась, уткнулась щекой в шерстяное плечо и почувствовала, как что-то холодное и золотистое коснулось её носа. Она знала, что уже слишком взрослая, чтобы класть в рот всё подряд, но, несмотря на это, всё равно не удержалась и на мгновение прикусила зубами эмалевую булавку, которая соблазнительно красовалась рядом с лацканом пиджака мужчины, восхитительную по цвету и форме.
Тонкая смуглая рука протянулась мимо неё и убрала её от её рта, обнажив запястье на дюйм, выглядывающее из рукава шёлкового костюма. Это было забавное запястье. Марли издала радостный смешок и заскрежетала зубами так быстро, как только смогла, вызвав смех у серого человека, который отпустил её.
Владелец запястья тут же присел на корточки, прищурился и погрозил ей пальцем.
— Ты. Никаких укусов.
Марли помахала ему в ответ пальцем и сказала:
— Никаких укусов.
Она осознавала, что, хотя кровь и пахла восхитительно, во рту она была мутной и не вызывала восторга. Она всё ещё не решалась кусать что-нибудь, чтобы проверить ещё раз, но была достаточно взрослой, чтобы понимать, что единственный человек, с которым она может быть в безопасности, — папа.
Соответственно, она подождала, пока папа повернётся и неторопливо направится через комнату к маме с чайным подносом; затем спрыгнула с колен серого человека и, обхватив папу за плечи, впилась зубами ему в шею.
Если бы Марли знала, как должно было быть иначе, она могла бы понять, что и прыжок, и укус выходят за рамки ожидаемых способностей среднестатистического четырёхлетнего ребёнка. Поскольку она этого не знала, её прыжок напугал только серого человека, который ещё раз воскликнул: «Боже мой!» — когда папа взвизгнул, замахал руками и закружился по кругу.
Мама просто перенесла поднос с чаем на другой стол и села со своим кофе, а Марли вцепилась в папино плечо, глубоко вонзив зубы в плоть, которая пульсировала от слишком быстрого сердцебиения. В первые дни этой игры Марли сбрасывали и мягко ловили чаще, чем она держалась, но теперь она была намного сильнее.
Она подождала, пока папа перестанет биться и упадёт на пол, затем дважды сосчитала до трёх и отпустила его. Она, хихикая, плюхнулась на пол рядом с ним, и папа повернул голову, чтобы посмотреть на неё тёмными глазами.
Он сказал: «Плохой ребёнок», но Марли разглядела в его улыбке оба острых резца и поняла, что он гордится ею.
— Должен… должен ли он учить её этому? — спросил серый человек, словно зачарованный.
— И это говоришь ты, — сказала мама, но в её голосе не было злости. — Кажется, это не плохо. Полезно знать, когда что-то действительно умерло, даже если оно не собирается делать это само.
— Как недальновидно с моей стороны.
— Так ли это? — спросила мама. — Подумала, что это из-за беспокойства. Похоже, ты стал немного более открытым с тех пор, как мы виделись в последний раз. Кстати, ты не позволишь своей подружке зайти и присесть? Или она должна всё это время торчать рядом и ждать тебя?
Марли в волнении села, когда комната за спиной серого человека сдвинулась с места, засверкала ещё немного и открылась. Теперь в этой массе теней появилась какая-то индивидуальность — нечто такое, чего Марли ещё никогда не видела.
— Кажется, она хотела бы присоединиться к нам, — сказал мужчина. — Как мило. Но поскольку ты уже поставила дополнительную чашку, я подозреваю, что ты знала, что она согласится.
Сев и поправив пиджак, папа сказал:
— Конечно, она захочет с нами познакомиться.
— О, я думаю, вы уже встречались, — сказал серый человек, когда одна нога ступила на открытый воздух и легко коснулась нагретых солнцем досок пола. — Но, возможно, пришло время представиться должным образом: вам действительно пора познакомиться с моей женой.
— Вот же блин! — воскликнула мама. — А ты времени зря не терял!
— Враньё, — сказал папа. — Кто бы пошёл за тебя замуж, старик?
Марли ничего не знала о браке и очень мало о знакомстве, если не считать запрета кусать людей, с которыми она только что познакомилась. О чём она точно знала, так это о том, как менялся, увеличивался и уменьшался её мир, и она радовалась тому, что в комнате стало теплее, когда из тени за спиной серого человека появился ещё один человек — и то, как это тепло, казалось, коснулось и его самого.
Она снова забралась к нему на колени, протянула руку ему за спину и обнаружила, что её сжимает гораздо большая ладонь. Эта рука отдёрнулась с такой силой, словно хотела утянуть её вместе с собой в тень, и Марли, потеряв равновесие, упала на лацкан пиджака человека в сером. Привыкшая к вызовам со стороны отца, она пищала и сопротивлялась, её острые коленки упирались в грудь, которая казалась непроницаемой для них.
Чувствуя, как чьи-то ободряющие руки обхватили её за лодыжки, чтобы поддержать и обездвижить, Марли перевела дыхание и протянула вторую руку, чтобы присоединиться к первой. Затем, как она всегда делала, она тянула до тех пор, пока то, чего она хотела, не вышло из изменчивого пространства и тени в реальность.