Я бывала в самом нижнем ярусе библиотеки всего раз, когда мы с Кабеллом играли в ночные прятки.
Поймав нас, как мы крались вверх по ступеням, крошечные бесы, Библиотекарь специально попросил нас больше туда не спускаться. По правде, мешало нам не столько чувство вины, сколько стальной замок, который он поставил. Проклятая штука категорически не поддавалась отмычке.
На этот раз дверь была оставлена открытой.
В животе затягивался тугой узел, который я не хотела признавать. Если этот слизняк не внизу…
Какая разница? Допустим, он сбежал к Мадригаль с пророчеством Мерлина. Тем лучше. Лишнее доказательство, что дело не в раскаянии. Я с радостью окажусь правой.
Я мотнула головой и шагнула внутрь.
Семь лет назад подвал был забит высоченными стопками деревянных ящиков и обвисшими картонными коробками, а пустые стеллажи только ждали, чтобы их заполнили. Я тогда не задержалась, чтобы исследовать, там так разило ядом, которым недавно выжигали «династию» крыс, споривших с Опустошителями за право владеть домом, что слёзы из глаз.
Когда-то, при жизни хранилища чародейки, это было центральное помещение, и следы прошлого ещё оставались: выскобленные по стенам проклятийные сигилы, маленькие ниши, где бережно держали сокровища, люстра из неведомых костей и длинная винтовая лестница в форме громадной змеи.
Я спускалась медленно, оглядываясь, чтобы освоиться. Было так же сыро и холодно, как я помнила, но семья Дай подреставрировала зал: на растрескавшуюся мозаику бросили выцветшие ковры, на стены поставили бра, «свечные», которые вспыхивали при движении.
Ящики и коробки исчезли, а пустые полки заняли ровные ряды — набитые до отказа. Имморталии — в коже, шкуре и чешуе — были прикованы к полкам цепями. Воздух был тяжёл от гнили и древней крови.
И их было… слишком много. Намного больше книг и Имморталий, чем я помнила или могла вообразить.
Напряжение в животе слетело с выдохом.
Эмрис стоял у дальней стены, упершись руками в роскошный старый стол. Его губы беззвучно шевелились, когда он скользил взглядом по книге, ему помогал свет лампы «Тиффани».
— Вы… — я застыла на последней ступени, кипя. — Ах вы… мерзавцы.
— Это почти что наш семейный девиз, — лениво отозвался он. — Придётся конкретизировать претензию.
Масштаб того, что они прятали здесь, ошеломлял. Ещё злее делало понимание: всё это — лишь «перелив» с их ещё более грандиозного собрания в имении. Имморталии и реликвии — потерянные для остальных.
Я змейкой пошла вдоль стеллажей, пытаясь запомнить названия под Имморталиями.
— Разве ты раньше тут не бывала? — спросил Эмрис, отрываясь и идя вдоль дальнего ряда, следя за мной. — Думал, уж ради принципа ты бы сюда прокралась.
— С тех времен, как он славился крысинным кладбищем, — сказала я. — Смысл держать коллекцию здесь был в том, чтобы напоминать нам, что мы — бесправные крестьяне?
— Напомни мне спросить об этом у отца, прежде чем я сотру остатки его высохшей души, — сказал Эмрис.
Он вернулся к столу, и я, окинув всё ещё одним длинным взглядом, подошла к нему.
— Нельзя убить то, что уже мертво, — напомнила я. Это была любимая строка Нэша на «страшилках».
— Знаю, — сказал Эмрис, проводя пальцем по книге — вроде реестра — перед ним. — Потому я и думаю, что нам нужно Зеркало Шалот.
Я приоткрыла рот, раздражение ужалило, как оса. Обошла стол, встала напротив:
— Не смей говорить, что это ты сообразил.
Он только усмехнулся.
— Когда ты понял? — потребовала я.
— Заподозрил сразу — из-за зверей на раме, — сказал он, поворачивая запись ко мне и наклоняясь. — Но хотел сперва выяснить, у кого оно сейчас, а уже потом выносить на обсуждение.
Лжец, подумала я, слово отозвалось в костях. Если бы я не спустилась и не увидела, что он ищет, сказал бы он хоть что-нибудь? Или исчез бы, пока мы не спохватились?
Я встретила его взгляд, вдруг слишком остро осознав, как близко наши лица.
— Уверен, что не для того, чтобы опередить нас?
Хмурясь, он на миг — на один — словно скосил взгляд мне на губы.
Я почувствовала этот взгляд всем телом; жар расплеснулся из центра. Тени сомкнулись вокруг — Имморталии, стены, стол — всё исчезло, кроме него.
— Ты боялась, что я опять ушёл? — спросил он низко. Тепло. Он смотрел из-под ресниц и чуть наклонился ближе; я едва расслышала: — А я думал, ты не хочешь меня рядом…
Его дыхание смешалось с моим. Сердце трепыхнулось в груди — маленькая птица, бьющаяся о прутья. Его губы шевельнулись, складывая беззвучное слово.
Настоящее. Слово вспорхнуло в сознании, сбив дыхание. Настоящее.
Но Эмрис выпрямился, отступил. Постучал пальцем по раскрытой странице и вернул себе внимательный вид, тихо хмыкнув, — будто ничего и не было.
Будто меня тут не стояло — забытая мысль.
В этот миг, с румянцем, горящим до самых скул, я не знала, кого презираю больше: его — за игры, или себя — за то, что отдала ему раунд.
Я шумно выдохнула носом и опустила взгляд на страницу. Вверху было выведено: MIRROR OF SHALOTT, ниже — две разные руки вписали даты и имена.
Январь 1809 — июнь 2000 — Лоран Перро, Парижская гильдия — чердак дома?
Продано в августе 2000 — Эдвард Уирм, Лондонская гильдия — Ривеноак.
— Мои предки, может, и водились здесь с грызунами, — сказал Эмрис, — но даже я признаю: записи они вели безупречно.
— Господи боже, — сказала я. — Уирм?
— Старина Уирм, — подтвердил Эмрис. — Помню, у него с Нэшем была какая-то перепалка…?
— Очень мягко сказано. Нэш прикрылся им как живым щитом, когда открывал хранилище, и это стоило ему почки, — сказала я.
— И всё? — сухо уточнил Эмрис.
— Ужасно глупо было для Уирма так из-за этого заводиться, — проворчала я, сверля глазами бумагу. — У него есть вторая, совершенно исправная.
Уголок губ Эмриса дрогнул. Я заставила себя отвести взгляд.
— Даже не думай смеяться, — предупредила я. — Он при всей своей гильдии запретил нам ноги в Ривеноак ставить.
— Знаю, — сказал Эмрис. — Я помню.
— Помнишь? — переспросила я, чувствуя, как по-новой накрывает стыд того момента. — Ты там был?
Он кивнул:
— И, к слову, позже он набрался и признал, что Нэш тут ни при чём. Он сам активировал проклятие и не успел отскочить. А Нэш позволил ему соврать, ради его гордости. Он самодовольный осёл.
От такого Эмрис мог бы сдуть меня одним пальцем. То, что Нэш на этот раз не виноват, — одно. Но то, что Эмрис сказал это мне — почти… доброта, и от этого ещё страннее после такого дня.
Ну, утешила я себя, боги, может, и не пожалели меня настолько, что позволили ему увидеть тот первый унизительный момент, зато второй мне пощадили.
Брови у Эмриса сдвинулись, словно он уловил ход моих мыслей:
— …Почему у меня ощущение, что это не единственная причина, по которой ты его ненавидишь?
— Нужна ещё? — отрезала я. Ему-то всё равно. И я не собиралась дарить ему ещё один кинжальчик, чтобы резать меня.
Я годами не позволяла себе думать о том эпизоде с Уирмом — пусть таял в горьком море обиды на гильдию, которая бросила нас с Кабеллом детьми.
Хорошо ещё, что я не опустила щит настолько, чтобы рассказать Эмрису всю правду о наших годах в библиотеке. Как через несколько недель после исчезновения Нэша Уирм связался с Библиотекарем, попросив встречи с нами. Как пришёл, весь при параде, пахнущий дорогим деревом, и уселся с нами у камина. Как в омерзительно мягком тоне сказал, что мы переедем к нему, в его дворец, — и разве это не чудесно?
Тогда, в десять лет, я была готова закрыть глаза на прошлое: я сама злилась на Нэша и слышала от Уирма всё то, чего не могла обещать сама: что мы не будем голодать, не будем мёрзнуть под открытым небом, сможем ходить в школу и не мотаться по городам каждые несколько дней. Что мне не придётся смотреть на страдания брата и видеть ежедневно, как я не справляюсь.
Оглядываясь, я знала, что не стоило верить в эту сказочку. Знала. Но я была слишком отчаянно готова поверить, что кому-то не всё равно и что нам может стать лучше — и пошла уговорам навстречу. Я не уловила тогда тонкую, но настойчивую ниточку вопросов о наших недавних поездках с Нэшем, о том, что он искал, вплетённую в сладкие обещания. Я не знала, что Уирм тоже охотился за кинжалом Артура и без зазрения совести использовал бы двоих детей, чтобы выудить сведения.
Я знала одно: он велел нам собрать вещи и ждать его утром. И мы ждали всё утро.
Весь день.
Всю ночь.
В редкие минуты, когда я позволяю себе вспоминать тот день, приходится заново прожигать в себе то нестерпимое, обжигающее унижение в миг, когда я, наконец, признала, что нас обманули. Вспоминать, как Кабелл изо всех сил старался не плакать, пока мы заносили вещи обратно на чердак. Я поклялась, что больше ни один мужчина не сделает из меня дурочку.
И всё же вот я — напротив ещё одного, который сыграл на мне, как на скрипке.
— Понимаешь, что это значит? — начал Эмрис, оборвав мой неприятный спуск в память.
— Не терпится послушать, — пробормотала я.
— Ты ведь ни разу не была внутри имения? — уточнил он, будто нарочно соль на рану.
— Кажется, мы только что это выяснили, — огрызнулась я. Дом Уирма был и жилищем, и штабом гильдии. Нам навсегда запретили там появляться.
— А я был. И, кажется, знаю, где точно держат зеркало, — в его взгляде сверкнуло торжество. — Так что от меня ты пока не избавишься.
Я приоткрыла рот, выискивая контраргумент. Воздух вокруг холодел с каждой секундой, будто пытаясь удержать меня на месте.
— Думаешь, мы сами не справимся?
И всё же внутренний голос, редко подающийся, шепнул: Это ради Кабелла.
— До зимнего солнцестояния осталось девять дней, — напомнил он. — А ты понятия не имеешь, каковы планы Лорда Смерти. Ты…
Он резко осёкся, откинул голову. Воздух прорезал такой холод, какой я чувствовала лишь однажды, когда Белая Дама явилась в снежном ослеплении. Инстинкт и ужас толкнули меня бежать, но метка смерти вспыхнула такой острой болью, будто мне воткнули нож прямо в сердце.
Я не могла двигаться, не могла дышать, и тени за моей спиной зарычали.
Эмрис перехватил меня за куртку и рванул через стол к себе, как раз когда призрак сложился из пыли и мрака там, где я стояла мгновением раньше.
У меня едва кости из кожи не выпрыгнули при виде.
Длинные пряди её волос плавали вокруг, мерцая прозрачным светом. Даже тусклая лампа будто шарахалась от неё, скользила по лицу и отводила взгляд от его жуткой, голодной гримасы.
Белые, светящиеся глаза узнали меня; губы беззвучно сложили слово: Ты.
— Что… это вообще… такое? — выдохнула я.
Жар его тела был единственным спасением от ледяной пустоты в воздухе.
— Это чародейка, которой принадлежало это хранилище, — сказал Эмрис, отводя нас назад. — Энора, что на тебя нашло?
Её черты заострились, как лезвие, больше призрак, чем человек. Пыль, копоть, обрывки бумаги, лоскуты ткани и осколки плитки поднялись и облепили её, словно глина в руках скульптора. Они облекли её в мерзкую кожу из гнили и мусора. Даровали тело.
По подвалу пронёсся фантомный ветер, звякнули цепи на Имморталиях, а дверь наверху с шумом захлопнулась. Я вздрогнула от грохота и сморщилась от внезапной вони золы и кислой гнили. Комья мёртвой земли и щепки ещё тянулись к ней, царапая нам кожу, когда резали воздух.
Призрак раззявил пасть, показав клыки из камня и осколков плитки.
Ревенант, заорало сознание. Она становилась ревенантом.
Её руки вытянулись, сплетаясь, как лианы; когтистые ногти полоснули воздух, прямо к моей груди.
Эмрис, отпустив одной рукой меня, нащупал в ящике стола какой-то предмет — глиняный талисман, со знаком защиты от мёртвых.
— Нееееет, — завыла сущность, наполняя воздух тухлой скорбью. Она кинулась к нам, но когда пальцы приблизились к талисману, их разнесло — комья земли и золы с камина дождём посыпались на стол.
— Ты знал, что это здесь бродит? — выдавила я.
— Она — тень, — растерянно сказал Эмрис. — Она всего лишь тень…
Тень — это душа, оставшаяся в мире живых, отказавшаяся уйти дальше. В ней не было той злобы и исковерканной боли, что рождают страшные призраки — вроде Упырей или Белой Дамы. Тени упрямы, но не чудовищны.
По крайней мере, должны быть.
— Никогда не видел её такой, — сказал Эмрис. — Прежде она помогала мне в исследованиях. Она была очаровательной.
— Прелестно, — сказала я. — Теперь это прелестный ревенант, который мечтает нам разодрать лица.
Он бросил на меня тревожный взгляд. Когда он подтолкнул меня за свою спину, я поняла, что он всё ещё держит меня. Я была слишком взбудоражена и отвлечена гулом метки, чтобы возражать, пока мы дугой обходили стеллажи, держась к лестнице.
Ревенант шёл за нами, оставляя за собой кляксы сажи и грязи.
— Хорошая Энора… стой-стой, — сказал Эмрис, вытягивая талисман перед нами щитом. Она рычала и щёлкала зубами, как раненый зверь. Её руки застылa в дюймах от моего горла, гладя пустой воздух, будто примеряясь, каково будет распороть мою мягкую кожу.
— Нееееет, — выла она почти в рыданиях, пока мы пятясь поднимались по лестнице, не решаясь повернуться к ней спиной.
Её тело выворачивалось в безобразные формы; позвоночные дуги вздымались, как колючки. Челюсть отвисла, как у змеи.
— Нееееет!
Слова Нэша дрогнули во мне, стуча в такт с меткой смерти:
Как весна, ты проклята умереть молодой.
— …син? — Эмрис что-то говорил мне. — Тэмсин!
Я заставила себя откликнуться:
— Что?
— Сможешь закрыть дверь? — спросил он. — Она не вырвется, обещаю.
Мне было стыдно оттого, как сильно дрожала рука, пока я нащупывала за спиной ручку. Пришлось ещё мгновение, чтобы добиться толкового хватa потной ладонью.
Я фактически вывалилась назад в мраморный атриум библиотеки. Удар пришёлся в разум как пощёчина; я отползла. Статуи стояли на страже, пока Эмрис возился с дверью, пытаясь накинуть талисман на ручку.
От крика ярости и кипящей магии ревенант распахнула створу, швырнув Эмриса в ближайшую статую Афины с такой силой, что у меня сердце остановилось. Талисман отлетел в другую сторону коридора и звякнул о пол. Сознание отметило, куда он упал, заорало мне — поднять! — даже когда я бросилась к распростёртому Эмрису.
Крови нет, подумала я, захлебнувшись облегчением. Я схватила его за спинку куртки, встряхнула:
— Эмрис!
Он застонал, но звук утонул в траурном вое ревенанта; она рыдала и кричала, и мне пришлось закрыть уши. Меня вывернуло, когда её плач ударился о холодный белый камень — неизбежный, как её шаги к нам.
Ко мне.
Вонь гнили повалила от неё, когда её взгляд снова вцепился в моё лицо; дрожащие когтистые пальцы тянулись ко мне.
— Тэмсин! — крик Невы прокатился по коридору за миг до того, как она показалась, с лицом, исчерченным страхом.
— Беги! — крикнула я в ответ.
Ревенант развернулась к ней, защёлкала зубами, увидев, как Нева складывает заклинание. По мере того как зазвучала её неземная песнь, вокруг чародейки собрался бело-голубой свет. Слова из моего сна отозвались эхом — нездешним, жутким: береги её, береги её…
Ревенант застыла, как будто угодила в невидимую паутину. Когда она заговорила, в голосе не осталось бездумной ярости — лишь ужас:
— Нет… нет… только не ты!
Нева отпрянула, шагнула назад, ошеломлённая, с неё на белоснежный мрамор осыпались пепел и грязь, что стекали с ревенанта. Рядом со мной Эмрис заставил себя сесть, мотнул головой, словно очищая её от гула.
Пепел, грязь, обломки сыпались с её тела, пока оно оседало, и вот остался лишь эфирный контур призрака.
— Не ты, только не ты… прости меня!
Дух рванул обратно к дверям в подвал, воздух резанул запах «сырой» магии. Шум уже поднял Кайтриону и Олвен; вид их за плечом Невы, наконец, сдёрнул меня с тормоза. Я выпустила Эмриса и бросилась за талисманом.
— Что это было? — выдохнула Нева, пока я захлопывала дверь и накидывала талисман на ручку.
Будто чуя меня, дух снова ударил вперёд, дверь задрожала, заскрипела на петлях. На миг я испугалась, что талисман треснул при падении.
Но он выдержал. Сигил засветился лазурным светом, наложил печать на дверь, запер её, но не её голос.
Эмрис медленно поднялся, и наши взгляды встретились, пока крики ревенанта переливались в отчаянную жалобу:
— Великая Мать, я не видела! Я не знала! Прости меня… прости!
Ошеломлённое лицо Невы отражало моё; она подняла руку к груди — к кулону под рубашкой. Я знала, о чём она думает.
Я думала о том же.
Кто ты?
Но когда тишина, наконец, опустилась, ответов в ней не оказалось.