Я не знаю, как именно прошел вечер для Ярека после отвара скользкого вяза, но Мизия устроила ночью в ванной столько шума, что вырвала меня из глубокого сна. Я покосилась на пол, высматривая Гриффона, но его там не было, и я снова закрыла глаза. Когда я открыла их в следующий раз, рассветная палитра неба подсказала, что близится утро, а Гриффона все еще не было. Два утра подряд Страж уходит так, что я даже не замечаю. Мне это совсем не по душе. Пожалуй, стоит повесить на него колокольчик.
Я лежу в постели еще несколько секунд, прислушиваясь к кукареканью петухов и вспоминая сон, который мне только что снился.
В нем была моя мама.
Она вела меня сквозь лес, что-то настойчиво шепча мне на ухо. Я касаюсь своей щеки — сон был настолько реальным, что я почти физически ощущаю тепло ее дыхания. Я смахиваю слезы, скопившиеся в уголках глаз. Увидеть ее лицо так четко было настоящим даром. Хоть бы и Джонас навестил меня во сне. Я сажусь на постели, задаваясь вопросом: что происходит со скорбью, которую нам не дают высказать? Почему мы не можем открыто признать потерю тех, кого Собрали, и одновременно с этим оставаться опорой для нашей общины?
Эти опасные мысли примыкают к остальным, что одолевают меня с тех пор, как моя семья была разрушена. Как же быстро может измениться девушка. Я прошла путь от неприятия одной лишь директивы об уходе за стариками до сомнений во всей системе Долины в целом.
Я быстро одеваюсь на случай, если Гриффон переступит порог.
Когда спускаюсь, Мизия уже внизу; ее волосы влажные после утреннего мытья, сама она одета в простую тунику из домотканой шерсти и брюки — одежду, которую мы все носим в часовню. Опухоль на ее щеке спала по сравнению со вчерашним днем, а царапина покрылась корочкой.
— Я не видела тебя вчера в ванной, — говорит она, скрещивая руки на груди.
Мои губы подергиваются.
— Прости?
— Со вчерашним конджи было что-то не так. Ты его ела?
— Конечно, — бросаю я.
Вот только я его не ела. Я притворно суетилась на кухне, пока они с Яреком не ушли, прихватив свои банки с рисовым супом. Затем я вскипятила немного воды в ковшике, бросила туда овсяные хлопья и твердую корку овечьего сыра. Я была так голодна, что обожгла язык, заглатывая еду. Начисто отскребя ковшик, я выбросила остатки конджи в компост, хорошенько перемешала и вымыла гору посуды, чтобы замести следы.
Мизия продолжает пристально изучать меня. Я подхожу ближе. От нее пахнет медовым лосьоном, который делают в Доме Пчеловодов. Раньше каждой семье выделяли по флакону на сезон, но это было до того, как поля и ульи закрыли. Я не чувствовала этого запаха уже несколько месяцев.
— Сейчас ходит какой-то желудочный грипп, — лгу я, прижимая тыльную сторону запястья к ее лбу, чтобы проверить температуру, которой, я знаю, там нет. — Я сама мучилась с ним на днях. Давай я сделаю тебе чай и тост, чтобы успокоить желудок.
Я буквально спиной чувствую ее сверлящий взгляд, пока готовлю завтрак, но она не произносит ни слова. Молчит она и тогда, когда Ярек с Гриффоном вваливаются в дом, изможденные после, судя по всему, полной ночи патрулирования. Ярек выглядит особенно осунувшимся и желчным, и я ощущаю злой укол удовлетворения. Оба мужчины поднимаются наверх, чтобы переодеться в праздничную одежду для часовни.
Моя мимолетная радость улетучивается, едва Глашатай проходит по нашему переулку, объявляя, что перед сегодняшней проповедью состоятся похороны, и всем надлежит немедленно собраться у Врат Эдема.
Мы с Цзы выходим в прохладный, пахнущий дровяным дымом утренний воздух, и наше дыхание вырывается изо рта белыми облачками. На небе, наконец, решает показаться солнце. Я держу голову опущенной, пока жители деревни нескончаемым потоком выходят из своих домов и устремляются к площади. Все мы останавливаемся на таком расстоянии от Врат, какое официально дозволено правилами. Поскольку Цзы живут в Доме Стражей, предназначенном для охраны центра города, нам четверым идти ближе всех.
Сборочная корзина парит над самой землей, вплотную к Стене, уже принимая свою ношу. При этом зрелище у меня переворачивается всё внутри. Завернутое тело Питера должны были возложить туда во время самой церемонии, а не до нее — еще одно нарушение традиций, от которого у меня зубы сводит. Абсолютно все в происходящем кажется неправильным. Говорят, что подъем к Вратам — это священный путь, возвращение на Небеса, воссоединение с божественным. Но теперь я видела достаточно, чтобы подвергать их слова сомнению.
Судья уже стоит на помосте; ее темная кожа блестит в лучах утреннего света, а мантии колышутся, словно чернила в воде. Ее голос разносится над толпой с привычной властностью, хотя даже она кажется слегка взбудораженной, вероятно, из-за поспешного характера этих похорон.
— Мы вверяем душу Питера Мартинеса Эдему, — возглашает она. — Да очистит восхождение нашего брата; да вознесут его к небу солнце, вода и Стена.
Семья Гончаров стоит чуть поодаль, прижимаясь друг к другу, их плечи содрогаются от рыданий. Магдалина, мать Питера, утыкается лицом в грудь мужа, ее пальцы судорожно впиваются в его тунику, словно она пытается вырвать боль из собственного сердца и похоронить ее в нем. Питер был их старшим сыном, несомненно, горячо любимым. Я снова перевожу взгляд на очертания тела в корзине и тяжело сглатываю, вспоминая, как он выглядел вчера. Словно бледная ягода, иссохшая на солнце. Чуть ниже ребер разливается глухая пустота.
Я заставляю свои ноги идти к Гончарам, держа голову как можно ниже, чтобы меня не заметил Ярек. Из-за сковавшего меня страха я едва не лишаюсь дара речи, но мне необходимо поговорить с ними.
— Мне так жаль, — произношу я, и мой голос срывается, когда я встаю рядом.
Магдалина поднимает на меня пустые глаза, ее губы приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но слова не идут. Шоджи, ее муж, откашливается; его голос звучит хрипло и глухо:
— Питер просто пошел за инструментами. Только за инструментами. Он проделывал это десяток раз с тех пор, как нам пришлось покинуть наш район. Десяток раз, и никогда ничего не… — Его речь обрывается рыданием, тело словно складывается пополам, рушась изнутри. — Я сам попросил его сходить туда.
Что-то внутри меня окончательно раскалывается. Я ищу глазами Ярека. Его нигде не видно. Как и Мизии.
— Совет сказал нам, — едва слышно шепчет Магдалина, и ее голос сочится невыразимой мукой. — Они сказали, что его нужно закрыть… из-за того, что с ним сделал зверь. — Ее взгляд испуганно метается к корзине, лицо искажается от боли.
Мои щеки горят огнем. Я онемело киваю.
Голос Судьи взмывает ввысь, над площадью разносится гимн, слова которого одновременно древние и умиротворяющие. Толпа подхватывает мотив, сливаясь в едином хоре общей скорби. Пока мы поем, Ярек поднимается на помост к Судье, его руки уверенно и быстро ложатся на планшет. Он нажимает на экран, и корзина начинает свой подъем по Вратам Эдема, с тихим жужжанием устремляясь к небу.
Выше, выше, выше — подъемник работает идеально, даже несмотря на отсутствие выломанного куска защитной панели. Внезапное озарение бьет меня как разряд тока: так вот почему кресло Альберта способно парить! Он не просто украл солнечную батарею — он похитил фрагмент наших самых священных технологий! Но вспышка раздражения тут же тонет в новой волне горя, пока я наблюдаю, как останки Питера исчезают в вышине, поглощенные хмурым утренним небом. Все кончено. Еще одного ребенка Долины больше нет.