Я возвращаюсь к Цзы, чтобы вместе пойти в часовню, как это и заведено у семей в Долине.
Нас с детства учат, что наша часовня была возведена из мрамора, добытого за океаном — огромным массивом соленой воды. Скромные мазанки, выстроившиеся вдоль площади, выглядят на ее фоне убогими тесными коробками.
Самая впечатляющая деталь часовни — ее башня, взмывающая вверх почти на четыре этажа, что вдвое выше любого другого строения внутри Стены. Внутри, за окнами из витражного стекла, скрывается массивный колокол. В священных лучах Солнца эти стекла полыхают багровым, зеленым и золотым.
Ярек и Мизия возглавляют наше шествие вверх по каменным ступеням, окруженные гулом сотен голосов — вся деревня чинно тянется внутрь. Они оба держатся подчеркнуто прямо и зажато. Я замечаю, что Гриффон идет точно так же, и тут же инстинктивно расправляю плечи, пытаясь соответствовать.
Кто-то в толпе толкает меня, я теряю равновесие и налетаю на Гриффона. Он резко отпрядывает. Я конфузливо втягиваю голову в плечи, привычным жестом дергая прядь волос вперед, чтобы скрыть ту сторону лица, где алеет родимое пятно. Мой нареченный не выносит даже случайного прикосновения ко мне.
Мне должно быть плевать на то, что я внушаю ему отвращение, но мне не плевать, и это начинает злить. Я оборачиваюсь, чтобы испепелить взглядом того, кто меня толкнул, и вижу Ээро. Его волосы гладко зачесаны назад, но вихор на макушке все равно вырвался и торчит торчком, болезненно напоминая мне о Джонасе. Я силой вытравливаю эту мысль из головы.
«Прости», — одними губами произносит Ээро.
Я коротко киваю.
Формально мы вольны садиться куда угодно, но со временем каждый Дом закрепил за собой определенный пятачок. Службы могут длиться до четырех часов, и случаи, когда кому-то требуется срочная медицинская помощь, не редкость, поэтому Аптекари испокон веков занимали задние ряды. Оттуда удобнее всего наблюдать за соседями.
Стражи же всегда занимают самую первую скамью.
Когда мы шествуем по центральному проходу, меня охватывает нечто вроде страха сцены. Я замечаю дядю Ричарда, который пытается поймать мой взгляд и ободряюще улыбнуться, но мне слишком паршиво, чтобы улыбнуться в ответ. Мы доходим до самого алтаря. Ярек садится с краю, у прохода, затем Мизия, следом Гриффон, и, наконец, я. Нас отделяет меньше пятнадцати футов свободного пространства от подиума, где в ярко-красных облачениях стоят Судья, ее муж и трое их детей.
Когда все расселись и в часовне воцарилась тишина, глубокая, как сон, Судья начинает говорить. Ее голос гулко разносится под сводами:
— Приветствую всех. Мне отрадно видеть ваши лица в этот святой день, когда мы собрались, чтобы прославить нашу жизнь, нашу любовь и нашу общину, особенно после столь тяжелой утраты. Прежде чем я начну, есть ли у кого-нибудь объявления?
Обычно это самая короткая и приятная часть службы. Жители делятся новостями о рождениях и бракосочетаниях, сообщают о разных бытовых мелочах, ведь воскресная служба — наша единственная регулярная встреча. Почти всегда отсюда звучат хорошие вести, но когда Мизия поднимается со своего места, Гриффон рядом со мной заметно каменеет.
Он что-то знает?
Мизия поворачивается к прихожанам, ее лицо сурово и непреклонно:
— Я хочу объявить, что мой сын Гриффон сочетается браком с Роуз Оллгуд сегодня, прямо здесь, в часовне.
У меня отвисает челюсть.
Гриффон подскакивает как ужаленный.
— Нет! — кричит он на всю часовню.
Его мускулы напряжены, каждая линия тела дышит яростью, щеки пылают, а грудь тяжело вздымается. Он никогда не выглядел более живым — и более невыносимо красивым, — и от этого укол его публичного отказа бьет еще больнее.
За спиной кто-то прыскает со смеху. Марина? Внутри у меня все горит от стыда. Если бы от унижения можно было умереть, я бы уже валялась мертвой на этом мраморном полу. А потом воскресла бы, чтобы утащить Гриффона за собой в преисподнюю.
Последние крупицы детской привязанности, которые я еще лелеяла к нему, окончательно и безвозвратно выгорают дотла. И я ловлю себя на мысли, что даже рада этому. Так проще. Так чище.
Мизия резко разворачивается к сыну, ее глаза сужаются в щелки:
— Она твоя нареченная.
Даже сквозь пелену собственного позора я отчетливо вижу, как гневно перекосило челюсть Судьи у алтаря. Она единственная Верховная Жрица, которую я знаю. Ее дети и муж руководят пением гимнов и зажигают свечи, они оказывают поддержку и дают советы вне стен церкви, но только она имеет право проводить таинства.
— Не тебе назначать свадьбы, Артемизия Цзы, — чистый, звенящий голос Судьи разносится над притихшей толпой.
Поскольку Гриффон все еще стоит, мне отлично виден Ярек. Его рука медленно ползет к ножу с перламутровой рукоятью на поясе, и я вздрагиваю, вспоминая кровь, хлеставшую из обрубка пальца Венди. Судья, должно быть, тоже замечает это угрожающее движение, ее губы сжимаются в тонкую линию, но голос остается твердым.
— Для подобного торжества необходимы соответствующие приготовления, — продолжает она, выпрямив спину. — Наши предки были мудры, вплетая строгий порядок и празднества в наши будни. Мы не станем нарушать их устои. — Она сужает глаза, задавая вопрос, который в нашей общине звучит почти как приговор: — Или ты сомневаешься в воле наших благословенных Основателей?
У меня под ложечкой засасывает. Мизия переглядывается с Яреком. Я не замечаю никаких мимических изменений на его лице, но она, должно быть, считывает какой-то одной ей понятный знак, потому что ее воинственная поза едва заметно смягчается.
— Простите меня, — произносит Мизия, глядя на Судью. Ей каким-то образом удается сделать так, что ее покорность звучит как завуалированная угроза. — Вы, безусловно, правы. Пожалуй, стоит подождать еще пару погожих, солнечных дней, чтобы провести свадьбу. Благословить ее истинным триумфом.
Она опускается на скамью, Гриффон тоже садится, пряча лицо в ладонях. Судья буравит Мизию тяжелым взглядом еще три долгих удара сердца, прежде чем начать проповедь с традиционных слов: «Омытые Солнцем, укорененные в Почве, напоенные Небом…»
Я сижу в состоянии глубокого шока и не слышу ни единого слова. Еще пару солнечных дней? Теперь, когда ее первоначальный план провалился, Мизия хочет дождаться, пока планшет зарядится полностью! Они ведь не могут планировать еще один Сбор так скоро после Джонаса? И уж точно не в день моей свадьбы, ради всех дождей мира! Деревня этого просто не потерпит, начнется бунт. Но что еще она могла иметь в виду?
В памяти сами собой всплывают вчерашние слова Мизии, которые она обронила по поводу напавшего на нее «зверя»:
«Отличная тренировка перед важным днем».
Интуиция подсказывает мне, что я, сама того не желая, снова окажусь в самом эпицентре того, что они замышляют.
Подвал часовни имеет ту же внушительную площадь, что и верхнее помещение, хотя его убранство куда более аскетично. Потолки здесь низкие, стены и пол выложены простым серым гранитом. Почти все пространство заставлено длинными сосновыми столами и стульями, за исключением небольшого кухонного уголка в глубине. Помимо обедов после служб, мы устраиваем здесь праздники, когда на улице слишком холодно или дождливо.
Спускаясь по лестнице, я зло шиплю Гриффону в спину:
— Тебе обязательно было позорить меня перед всеми?
Всю оставшуюся часть проповеди я сидела, кипя от злости рядом с ним, главным образом для того, чтобы не разреветься. Можно подумать, за эти годы я должна была привыкнуть и обзавестись толстой кожей. Но сколько бы раз Гриффон, Марина и все остальные в этой проклятой деревне ни отвергали меня, это каждый раз бьет под дых с неослабевающей, сучьей силой.
Он хмурится, не глядя на меня:
— Ты сама не хочешь выходить за меня.
— Ты тоже не хочешь жениться на мне! — цежу я. — И какое это имеет отношение к делу? Наш союз одобрен законом, Гриффон. Нам от этого не отвертеться. — Если бы можно было, я бы до сих пор работала в Аптеке.
Он бросает на меня быстрый, колкий взгляд, полный опасных искр:
— Ну конечно, мы ведь никогда не посмеем сделать собственный выбор, верно?
После чего он разворачивается и уходит к Леонидасу, сразу же роняя какую-то фразу, от которой его друг покатывается со смеху. Обида, которая на самом деле является уязвленной гордостью, обвивает меня изнутри, словно ядовитый плющ.
Ярек и Мизия, спустившиеся вниз раньше нас, ведут бурную дискуссию с Пересом и Боудиккой Кхан из западного Дома Стражей — родителями Леонидаса. Они выглядят как брат и сестра, хотя я точно знаю, что это не так. При подборе брачных партнеров кровное родство отслеживается с маниакальной строгостью; Дом Хранителей Записей ведет дотошные генеалогические древа на этот счет. И Перес, и Боудикка — приземистые, крепко сбитые, с черными волосами до плеч, густыми бровями и светло-карими глазами. Перес к тому же носит окладистую бороду и усы. Во время разговора вся четверка то и дело бросает взгляды в мою сторону. Да и вообще, кажется, половина подвала украдкой пялится на меня.
Что ж, Роуз Оллгуд снова в центре внимания. Потрясающе.
Я плетусь к столу раздачи, чтобы налить себе миску рагу с сушеной смородиной, хотя сейчас скорее смогла бы проглотить собственные волосы. Иронично: еще прошлым вечером я молилась о том, чтобы свадьбу отложили, лишь бы не делить постель с Гриффоном. Но втихомолку надеяться на отсрочку и получить публичную пощечину от нареченного, которого ты когда-то в девичьих грезах мечтала поцеловать, — это совершенно разные вещи. Выходка Гриффона и этот их зловещий план устроить Сбор в день нашей новой свадьбы обрушились на меня оглушительным ударом.
— Завтра займешься переписью.
Я вздрагиваю. Я так глубоко ушла в свои невеселые мысли, что не заметила, как Мизия отделилась от своей группы и подошла ко мне.
— Простите?
Она брезгливо кривит нос:
— Мы не потерпим, чтобы ты слонялась без дела по нашему дому. От безделья одни неприятности. Раз уж свадьба сегодня не состоялась, будешь работать. Мы решили, что ты поможешь Хранителям Записей.
Ежегодная перепись населения — залог нашего выживания. Ее проведение — самая важная и священная обязанность Дома Хранителей Записей. Я перевожу взгляд на Ярека, Боудикку и Переса.
— Хранитель Записей согласен на это? — формулирую я это как вопрос, все еще не веря своим ушам. Выполнение работы чужого Дома без чрезвычайного положения — это нонсенс. Это подрывает сами основы устройства нашей общины.
— Все уже решено, — отрезает она.
Она не ответила на мой вопрос, ушла от ответа. Кожу на затылке начинает покалывать от нехорошего предчувствия. Что, если Ярек и Мизия пытаются заманить меня в ловушку? Вынудить нарушить закон, чтобы у них появился легальный повод отправить меня на Сбор? Пока я пытаюсь увязать это в голове, она подзывает Марину.
На Марине точно такое же простое серое платье, как и на всех нас, но она умудряется в нем сиять. Ее волосы уложены безупречными каскадными волнами, а темно-синие глаза блестят, как драгоценные камни.
— Какая жалость, Роуз, — тянет она, и ее губы мелко дрожат от едва сдерживаемого смеха. — Твой суженый так публично и так демонстративно пошел на попятную.
— Довольно, — обрывает ее Мизия. Прежде чем я успеваю решить, была ли это защита с ее стороны, она продолжает: — Роуз будет помогать твоему Дому проводить перепись в этом году.
— Она нам не нужна! — тут же протестует Марина.
Мне казалось, что хуже чувствовать себя уже невозможно. Оказывается, возможно.
— Я не спрашивала твоего мнения, — ледяным тоном произносит Мизия. — Но если ты хочешь, чтобы сюда подошел Ярек и повторил приказ лично, я могу его позвать.
Я не настолько глупа, чтобы радоваться тому, как осадили мою обидчицу, и упустить из виду главное: тектонический сдвиг в иерархии Долины. Страж не имеет права командовать делами другого Дома. И раз гордая Марина не смеет больше спорить, я начинаю подозревать, что подобное самоуправство происходит уже далеко не в первый раз.
— Ладно, — бурчит Марина, морща нос в мою сторону. — Завтра будешь ходить от дома к дому и собирать данные. Сразу предупреждаю: работа скучная, холодная, и писать придется очень много. — Она невинно наклоняет голову набок: — Ты ведь умеешь писать, верно?
Она явно пытается меня уязвить, но в этот момент до меня доходит потрясающая, ошеломительная мысль. Хранители Записей заходят в каждый дом со своими опросными листами. Они ходят без конвоя и могут беспрепятственно перемещаться по всей деревне. Мизия думает, что наказывает меня этой рутиной, пытается занять меня пустой работой, чтобы я не путалась у них под ногами до начала официальных тренировок Стражей. Но сама того не ведая, она только что вручила мне идеальное прикрытие для расследования убийства моей матери.