Это был плохой знак.
Я не должна удивляться, поскольку каждый день в этом замке в лучшем случае приводил меня в бешенство, а в худшем — причинял мучительную боль, но лежать на спине посреди сырого поля, когда меня заливает водой гроза, а Катерина Эстон угрожает перерезать мне горло когтем — этого не было в моём списке ожиданий на сегодня.
Рыжеволосая улыбается идеальной фарфоровой улыбкой, её губы накрашены красным и даже ни капельки не смазаны. Она облизывает зубы, подчеркивая, что у неё ещё не вылезли клыки. В отличие от моих. Один протыкает мою нижнюю губу, в то время как другой отказывается трансформироваться. Я рычу, и она смеётся.
— Довольно покорная для кого-то такого особенного, — дразнит она, её волосы щекочут мне ключицу, когда она крепче обхватывает мою шею и сжимает её.
Чёрт.
Никто не обращает на это внимания. Никто не слышит, как сильно бьётся моё сердце, или как я прерывисто дышу. Остальные ученики разбились на пары и проводят полдюжины спаррингов, пока Инструктор Шепард разговаривает с Каликсом на краю поля. Время от времени взгляд Каликса останавливается на мне. Но если он и замечает, что я умираю, то ничего не говорит.
Пот стекает у меня по лбу, смешивается с дождём и попадает в глаза. Я моргаю, превозмогая жгучую боль. Отказываюсь задыхаться от слабости и страха. Вместо этого я бешено мечусь. Из стороны в сторону. Вверх-вниз. Должен быть способ отстранить её. Её бедра сжимаются вокруг моего живота, её тело сильно прижимается к моему. Я прижимаю руки к бокам. Чем больше я сопротивляюсь, тем крепче она обвивается вокруг меня. Она справляется с моей борьбой так, словно плывёт по ленивому течению, а не борется с приливом.
— Убирайся. Отвали, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.
— Сделай это сама. — Катерина перекидывает волосы через плечо и наклоняется, теперь ближе к моему лицу. Я подумываю о том, чтобы плюнуть на неё или, может быть, даже укусить. Но это было бы нелепо. Мне просто нужно восстановить контроль над своими конечностями. Мне нужно освободить руки.
Если бы только Инструктор Шепард научил меня, как это делается, — научил бы меня, как делать что угодно, прежде чем заставлять весь класс одеваться в обтягивающий спандекс и ставить в пару с кем-то соответствующего роста и комплекции.
Боже, как я ненавижу это место.
Катерина, может, и моего роста и телосложения — чуть более округлая, чем я могла бы надеяться, — но весит она больше шести тонн кирпича. И у неё железная хватка долбаного киборга.
— К-Катерина… — Я заикаюсь, потому что мое дыхательное горло начинает сжиматься. — Не могу дышать.
— Сражение, — бормочет она, — и завоевание.
С этими словами она кусает меня за нос. Или. Вроде. Того. Она отрывает кончик и выплёвывает его на землю с полным ртом крови. Я смотрю на неё в шоке, не веря своим глазам, когда она запрокидывает голову с очередным злобным хихиканьем, и алые струйки стекают по уголкам её рта.
Это пахнет смертью.
Я кричу.
Звуки борьбы немедленно стихают. Инструктор Шепард кричит и спешит к нам, за ним мои сверстники. Все они. Катерина легко соскакивает с меня и, ухмыляясь, вытирает кровь со рта пальцем, а затем облизывает его начисто.
— Знаешь, — говорит она, когда я зажимаю нос рукой, — ты всё ещё выглядишь лучше, чем на пляже. Красный цвет творит чудеса с твоим цветом лица.
Так или иначе, она говорит правду. И я с отвращением осознаю это, даже когда сажусь и тщетно пытаюсь остановить кровь, хлещущую из раздробленного придатка. Я чувствую, как успокаивающе сжимается моё сердце в сочетании со жгучей болью в носу, и мне хочется, чтобы это прекратилось. И то, и другое. Навсегда.
Пляж.
Красное стекает между моими пальцами на мокрую траву. Красное застилает мне глаза. Я снова теряю контроль. Я собираюсь убить её. Нет, нет, нет — мои кости начинают дрожать. Костяшки пальцев хрустят. Когти впиваются в мою левую руку. Наконец-то у меня появляется второй клык.
Но как только я с разбегу бросаюсь к её хорошенькому личику, кто-то обхватывает меня рукой за живот и притягивает к себе.
— Играй честно, дорогая, — шепчет Син мне на ухо. — Сегодня мы проводим спарринг в наших человеческих обличьях.
— Она откусила мне нос! — Я вырываюсь из его объятий, но он держит меня крепко. Прижимает к себе. Но он не сможет удержать меня рядом, если я ускользну от него. А я смогу ускользнуть, если закончу полностью трансформироваться.
Эта мысль обрушивается на меня с внезапной силой ливня. Свобода и наказание одновременно. Я смотрю на лицо Катерины. Её горящие жёлтые глаза. Её задорный носик в веснушках.
Сначала я съем его. Потом я съем всё остальное.
Мне просто нужно преобразиться. Нужно знать, как…
— Немного помощи, — говорит Син, и его голос звучит гораздо спокойнее, чем его пульс. Я слышу, как в плечо мне отдается быстрое «тук-тук-тук». Но он опоздал. Ей придётся заплатить. Они все должны заплатить…
Каликс прижимает меня к груди и грубо хватает сзади за шею, прежде чем мои кости успевают затрещать ещё сильнее, заставляя меня приподняться, чтобы встретиться с ним взглядом. Почти мгновенно мои кости перестают ломаться. Напоминая о себе громким хрустом.
Я рычу, но он не отводит взгляда. Просто смотрит, сверля меня взглядом. Его сердцебиение становится ровнее. Тук. Он вдыхает. Тук. Выдыхает. Его прикосновения становятся жёстче с каждой секундой, будто он боится, что в любой момент я выиграю эту схватку. Что я собираюсь перекинуться и проложить себе дорогу через гораздо более сильных волков.
Его прикосновение становится жёстче, будто он действительно верит, что я могу это сделать.
Смешно.
— Ты слишком неопытна, чтобы быть здесь с нами, — говорит он вместо этого мрачным и обвиняющим тоном. Возможно, его особый дар в том, что он читает мысли. Я молчу. Я не хочу признавать, что он прав. Поэтому я продолжаю смотреть, отказываясь отвести взгляд первой. Я наблюдаю, как напрягаются мышцы на его челюсти, как его взгляд опускается на мою грудь. Сначала я думаю, не восхищается ли он укороченным спандексом, в который они меня запихнули, но потом его рот дёргается. Без улыбки — конечно, без. Он произносит цифры одними губами.
Он отслеживает моё дыхание. Мой пульс.
Я рычу, но гнев не вырывается из моей груди, как обычно.
— Отпусти меня.
Его глаза с вызовом сужаются.
— Заставь меня.
Моё сердцебиение замирает.
— Извини?
— Это урок сражения, так покажи мне, как бы ты сражалась с кем-то вроде меня. — Его дыхание обдает моё лицо. — Ты хочешь подраться? Давай драться.
Я пытаюсь вырваться из его объятий, но он не отступает. Он весит больше шести тонн. Он — прочная стена. Он — та самая крепость, рядом с которой мы стоим. Он — гром, сотрясающий землю, и молния, ударяющая в море.
— Я не знаю, как драться, — выплёвываю я, и в моей груди вспыхивает кровь, хотя она и вздымается. — Это то, что ты хотел услышать? Я не знаю, как драться. Я не знаю, как побеждать.
Это совсем не похоже на волейбол. Я не имею дело с записанными сильными и слабыми сторонами. Это оборотни. Невероятно быстрые. Неестественно сильные. И они потратили всю свою жизнь, оттачивая свои навыки. У них были годы, чтобы трансформироваться, бороться и спарринговать. У меня не было даже нескольких дней.
Осознание этого — запах моего собственного мускусного страха — превращает мои ноги в лапшу. Я обвисаю в объятиях Каликса, но он не поддерживает меня. Он отпускает меня с выражением отвращения на лице.
— Ты слаба не из-за своей физической силы, — говорит он. — Ты слаба из-за своего ума. — Он качает головой. — Я использовал точки для давления. У оборотней их две на затылке. Если ты вовремя их поймаешь, то, применяя жесткое давление, ты добьёшься того, что даже самые сильные оборотни не смогут перейти в другое состояние. Это успокаивает нас, облегчает наш пульс. Делает нас более податливыми.
Он говорит так, словно разговаривает с ребёнком, и я ненавижу это. Ненавижу его.
Когда он убирает руки с моей шеи, я подумываю о том, чтобы ударить его кулаком в лицо. Инструктор Шепард, кажется, чувствует надвигающийся взрыв, поэтому встаёт между нами с властным голосом, подобающим его семифутовому росту культуриста.
— Хватит, Каликс. — Янтарные глаза ярко блестят на фоне молодой смуглой кожи. Он выглядит не старше двадцати пяти лет. — Если ты не собираешься драться, иди наточи мечи и рапиры.
Я жду, что Каликс начнёт спорить или, может быть, даже бросит на меня сердитый взгляд, но он просто снова качает головой и удаляется в угол открытого поля, где находится небольшой портик. Крупные капли дождя падают на каменную арку, под которой стоят стеллажи с оружием и одинокая кованая скамья. Он поднимает упавший меч и подносит его к каменному колесу. Когда он поднимает взгляд в следующий раз, это не для того, чтобы посмотреть на инструктора. Это для того, чтобы посмотреть на меня.
Как будто это моя вина. Во всём.
Я поднимаю голову к небу и вздыхаю. Тот же дождь хлещет по мне, пропитывая нашу форму для спарринга из спандекса цвета воронова крыла. На вкус он… сладкий. Намного слаще, чем дождь дома, как воспоминание из детства, которое я почти забыла. Я представляла, какими вкусными были бы пироги Селесты, если бы она готовила их из сахара, а не из глины.
Я опускаю голову при этой мысли, бросая взгляд на дыры и прорехи на моей униформе. По бокам. На рукавах. Даже на бёдрах, там, где я начала перекидываться. Мои эмоции постепенно угасают, пока я осматриваю повреждения, пока дождь смывает кровь с моих пальцев. Я не только самая слабая здесь, но и самый растрёпанная. В данных обстоятельствах это не должно иметь значения, но почему-то имеет.
Эти порезы на моей форме — ещё один внешний признак моей некомпетентности. Моего провала.
Эви берёт Катерину под руку, а Нетти неловко стоит у них за спиной.
— В следующий раз тебе повезёт больше, щенок, — затем, обращаясь к подруге, она говорит: — Ей ни за что не пройти Вознесение.
Ухмыляясь, она утаскивает Катерину, а Инструктор Шепард не делает ничего, чтобы остановить их. Он вообще не делает Катерине выговора. По-видимому, это совершенно нормально, что кончик моего носа уткнулся в траву неподалеку.
— Ванесса, — рявкает Инструктор Шепард, когда троица прячется от дождя под навесом. — Мы не переходим в другое состояние в разгар боя. Знаешь почему?
Мне все равно, что этот человек выглядит так, будто может сломать меня мизинцем. Я говорю:
— Если бы я перекинулась раньше, то смогла бы оторвать ей нос.
Инструктор Шепард проводит рукой по своей гладкой лысой голове, смахивая капли дождя, как шваброй по ветровому стеклу.
— К обеду твой нос полностью заживёт. Это уже не открытая рана. Тебе нужно меньше беспокоиться о незначительных травмах и больше о том, что тебя убьют. Если ты превращаешься в разгар боя, войны, ты теряешь преимущество. В те секунды, когда даже самый опытный оборотень превращается, он становится уязвимым для смертельной атаки. Коготь в твоей груди. Всего лишь свернуть тебе шею. Пуля с аконитом в твоём сердце…
— Этого достаточно. Она понимает, — говорит Син, делая шаг вперёд со странно напряжённым выражением лица и горящими бордовыми глазами. Когда он поворачивается ко мне, его взгляд смягчается. — Нам не следует полностью перекидываться, если мы уже участвуем в бою. Проще отрастить когти или клыки и использовать их во время спарринга.
— Отличная мысль, Принц Волков, — огрызается Инструктор Шепард, мышцы его горла напрягаются от внезапного напряжения. Я хмуро смотрю на них, на мгновение отвлекаясь. — Порция, подойди и научи мисс Харт, как управлять своими ужасными когтями. — Наш учитель переводит свои янтарные глаза с меня на Сина, прежде чем медленно приблизиться к нему. Злобно. Син поднимает взгляд на учителя с ухмылкой на губах и острым, как нож, блеском в глазах.
— Никогда больше не используй надо мной свое принуждение, принцепс, — шипит он.
Ч-что? У меня отвисает челюсть. Принуждение? Но Син ни за что не стал бы использовать его здесь. Посреди урока. Против самого крупного мужчины, которого я когда-либо видела в своей жизни.
— Почему бы тебе не сразиться со мной в следующем раунде? — Инструктор Шепард обращается к Сину.
Улыбка Сина становится шире.
— С удовольствием.
Это не та реакция, которой добивается инструктор Шепард. Наш учитель топает через двор и сжимает кулаки так, что они становятся похожими на когти. Я поворачиваюсь к Сину, прежде чем он успевает уйти.
— Ты его заставил?
Син пожимает плечами.
— В придворной иерархии я ниже только королевы. Это законно.
Я моргаю, внезапно выбитая из колеи. Он только что признался, что принуждал нашего инструктора. Ради меня. На людях. Осознание засело у меня в голове, как крючок, от которого невозможно избавиться.
«Я не могу защитить тебя, Ванесса, как бы мне этого ни хотелось».
Я опускаю взгляд, а затем, не в силах сдержаться, поднимаю его снова, мой взгляд скользит от его ступней к макушке. Чёрные брюки облегают его стройные мускулистые ноги, длинные рукава облегают — подчёркивая — его бицепсы. Светлые волосы прилипают ко лбу, струйки воды стекают по подбородку и на грудь. По его рельефному животу. Внезапно я не могу глотать. Мой язык прилипает к небу. И Син знает. Конечно, знает.
Он подмигивает и дёргает меня за конский хвост.
— Будь поласковее с Порцией. Она не такая стойкая, как все мы.
— Но… — Я заставляю себя заговорить, указывая на нашего инструктора, который в данный момент использует крышу портика в качестве турника для подтягиваний. — Тебе не обязательно было противостоять ему ради меня. Он… он собирается надрать тебе задницу.
Син смеётся, настоящим смехом, который зажигает меня изнутри.
— Ты беспокоишься обо мне, Ванесса?
— Да, — неохотно признаю я. — Я… я думаю, что да.
Он поправляет мой конский хвост, затем нежно касается моего носа. Как будто не может оторвать от меня своих рук.
— Я никогда в жизни не проигрывал в спаррингах. Каликс скажет, что это потому, что никто не хочет обидеть своего принца и, возможно, разозлить свою королеву, но мне хотелось бы думать, что у меня хватит сил надрать задницу нашему инструктору. Кроме того, — шепчет Син, встречаясь со мной взглядом, от которого у меня по спине пробегают восхитительные искры, прежде чем он отворачивается и смотрит на своего кузена, — я сделал это не ради тебя. Я сделал это ради Каликса.