Пока остальные спорят вокруг нас, а дождь продолжает лить, я подхожу к Порции, решив потратить время, проведённое с ней, на то, чтобы проявить свои способности Видящей Истину, но это пустая трата времени, потому что я не уверена, что Порция хоть раз в жизни солгала.
Сидя в густом саду нарциссов, Порция Монтгомери взмахивает рукой, и трава между нами превращается в высокие стебли голубовато-белых зонтиков, которые защищают нас от дождя. Вода отскакивает от мягких лепестков, оседая в нескольких дюймах от наших тел, пока мы не начинаем промокать насквозь и становимся просто влажными.
— Твоя сила, — начинаю я, в то время как она сжимает пальцы в когти. — Я никогда не видела ничего подобного.
— Ты бы не смогла, — тихо говорит она, глядя на эти когти. — Мой отец — герцог Канады. Он утонул во время весеннего равноденствия, в ночь солнечного затмения, и получил способность, о которой никто раньше не знал. Заклинатель Земли. — Она с нежной улыбкой поглаживает травяной бутон, и он прорастает между её когтями, превращаясь в лаванду.
— Невероятно.
— Да. Двор надеялся, что способность перейдёт к его семерым старшим сыновьям, и однажды мой отец обретёт власть на всех континента. — Порция вздыхает, и её коготь случайно срывает лаванду со стебля. — Вместо этого она перешла только ко мне.
Правда. Всё правда.
Порция срывает веточку лаванды и предлагает её мне.
— Можно?
Я киваю, не совсем понимая, о чём она спрашивает, но желая воспользоваться шансом. Порция пока не лгала мне. Она не угрожала мне и не калечила меня. Находиться рядом с ней так же комфортно, как мне было с тех пор, как я осталась наедине с Уной, и в таком месте как это, это кое-что значит. Проворными пальцами она распускает мой влажный хвост, прежде чем вплести в прядь моих волос веточку лаванды, а затем ещё одну с противоположной стороны. Венок из цветов. Я осторожно касаюсь нежных лепестков, и она с надеждой смотрит на меня, её желтые глаза Беты сияют даже в темноте бури.
Когда-то я бы ответила ей тем же. Я бы тоже вплела в её волосы лаванду, и мы бы восхищались тем, как тёмно-фиолетовый цвет смотрится на фоне её тёмных кудрей. Однако я больше не тот человек. Теперь, когда я пытаюсь улыбнуться ей, это больше похоже на гримасу.
— А это что, плохо? — нажимаю я. — Что она перешла к тебе, а не к твоим братьям?
— Зависит от того, кого ты спросишь. — Она откидывается назад, опираясь на руки, и ветер развевает её прелестные кудряшки. — Отец сказал бы, что это дар, данный нам, чтобы помочь Монтгомери занять более высокое положение в будущей стае Принца Волков. Ни одному из моих братьев не представилась такая возможность.
— А что бы сказала ты?
Она снова улыбается. Мягко. Сладко. Без единого клыка в поле зрения.
— Что я скорее буду беспокоиться о политике нашего окружения, чем о политике нашего двора.
— Ох. — Я морщу лоб. Но оборотни не могут покинуть свой двор, не так ли? Они не могут покинуть свою стаю? Именно это Син сказал мне ранее. Выхода нет. Я открываю рот, чтобы подтвердить это, но Порция прерывает меня с извиняющимся выражением лица.
— Не только я здесь отличаюсь от других. — Она указывает на мой пристальный взгляд, наматывая на палец веточку плюща. — Наши способности — что бы они ни значили в долгосрочной перспективе — отличают нас друг от друга. Этот двор… Он нуждается в нас.
Я слышу то, что остаётся невысказанным, нравится нам это или нет. Порция одаривает меня лёгкой улыбкой.
— Если ты собираешься спарринговать с нами, тебе действительно следует научиться контролировать своё тело — по крайней мере, частично. Когти и клыки будут твоими лучшими друзьями против этой шайки. — Она кивает на тренировочный двор, на кряхтящие и дерущиеся тела наших гибких сверстников. Син потерял рубашку в схватке с нашим инструктором — ряд за рядом его впечатляющие мускулы намокали и с них капало, — но Инструктору Шепарду ещё предстоит пролить кровь. Син уклоняется от следующей атаки инструктора с абсурдно быстрыми рефлексами, пригибаясь и сбивая инструктора с ног. Инструктор Шепард с громким стуком падает на землю, и Син протягивает ему руку, чтобы помочь подняться, но инструктор Шепард использует эту возможность, чтобы повалить Сина на землю вместе с ним. Они борются ещё несколько минут. В ход идут кулаки, а затем и когти.
— Стоит ли нам беспокоиться о них?
— Нет. Инструктор Шепард всего несколько раз ранил своих учеников, но никаких серьёзных телесных повреждений у них не было, — говорит Порция, как будто это её утешает. — Нам следует беспокоиться о тебе. У нас три раза в неделю проходят Сражения и Завоевания. Если ты не можешь развить более быструю реакцию, забудь о лазарете. Окружение Эви и Эрика сведёт тебя в могилу.
Она резко берёт меня за руку, проводя линии от ладони до кончиков пальцев.
— Твои когти растут из этой центральной кости. При полном преобразовании эта кость крошится и превращается в лапу, но в остальном ты можешь удлинить когти на пальцах. Думай об этом, как о звёздной пыли в своих венах. Это превращает тебя в того, кем тебя создала Вселенная. Тебе нужно только призвать это на помощь.
Я отдёргиваю руку.
— Не вселенная создала меня такой.
— Я… знаю. — Порция делает глубокий вдох, и цветы над нами увядают настолько, что дождь просачивается сквозь их лепестки и падает нам на головы. — Мне жаль. Я не хотела тебя обидеть, Ванесса.
Тоже правда.
Я заправляю выбившиеся пряди волос за уши и завязываю их в конский хвост, стараясь, чтобы косички и лавандовый цвет оставались на месте. Затем я понижаю голос.
— Эви и Эрик… они часто бывают жестокими?
Порция тихо смеётся, хотя в её глазах появляются нервные морщинки, когда между нами расцветают подснежники.
— Они из королевской семьи оборотней, Ванесса. Как ты думаешь?
Прикусив губу, я перевожу взгляд на других оборотней. Они держатся на безопасном расстоянии от Эви и её друзей, почти образуя полукруглую границу вокруг них. Как будто все в этом замке знают о гневе Ли — об их потенциальной злобе. Особенно в том, что касается меня. Я нервно вытираю ладони о бёдра.
— Мы воспитаны не так, как ты… не как простые смертные. Люди, — поясняет Порция. — При дворе Волков насилие — это сила. Это инструмент, который нужно использовать, лестница, по которой поднимаешься к славе. Те, кто во главе, должны быть свирепее остальных. — Она проводит изящными пальчиками по распускающимся лепесткам. — Мы все здесь играем в игру, и Эвелин с Эриком должны быть лучшими.
Что-то в её словах настораживает, и от её честности у меня сжимается сердце. Я наклоняюсь вперёд, пульс бешено стучит в ушах.
— Ты знаешь, кто меня укусил, Порция? Ты знаешь, кто убил мою подругу?
— Пожалуй, на сегодня хватит тренировок с Порцией. — Син кладёт руку на плечо Порции, опускаясь на колени рядом с нами во всей своей красе без рубашки. — Я рад, что могу взять управление на себя, Монтгомери. Почему бы тебе не узнать, не нужна ли Каликсу помощь с оружием?
Порция смотрит на меня, быстро моргая и бормоча что-то невнятное. Но я не знаю, что её так взволновало — присутствие Сина или мои вопросы. У меня плохое предчувствие, что последнее.
— Я-я… наверное, это к лучшему, — говорит Порция. — Прости, Ванесса. Удачи.
Она вскакивает на ноги, и цветы увядают с её уходом. Вода стекает с лепестков зонтиков. Я изумленно смотрю на её поспешное отступление, а затем превращаю свой хмурый взгляд на Сина и вытираю капли дождя с лица.
— Какого чёрта это было?
— Ты находишься в окружении новейшего поколения самых могущественных волков в мире, и ты допрашиваешь одного из них едва слышным шёпотом. Я пытаюсь спасти тебя от неминуемой смерти.
— Конечно. — Я закатываю глаза и пытаюсь встать, но Син хватает меня за запястье и удерживает на земле. Гроза утихла, но ненадолго. Не настолько, чтобы у меня перед глазами всё расплывалось из-за ливня, или чтобы тело Сина высохло. Я стараюсь не пялиться на него. Пытаюсь, но безуспешно. Возможно, он самый красивый парень, которого я когда-либо видела. Самый красивый человек, которого я когда-либо видела, независимо от пола и возраста. Сложён как ангел, любимый воин Бога.
И, к сожалению, он это знает.
— Если у тебя возникнут какие-либо вопросы, я всегда рядом. Днем или, лучше, ночью, — он подмигивает, и я хмурюсь ещё сильнее.
— Мне это не кажется смешным, Син.
— Мне это тоже не кажется смешным. — Он наклоняет голову, быстро надевая совершенно новую рубашку и изучая мой пристальный взгляд. Ожидая, что я признаю, что он только что сказал правду. Что он всегда честен — до тех пор, пока не перестанет. — Пойдём со мной.
— Куда?
— Куда-нибудь в более уединённое место. — Он указывает на Эви и Нетти, которые жмутся друг к другу у стены форта. Они перешёптываются, стоя широко раскрытыми и напряжёнными, как будто спорят, но я не слышу, о чём они говорят. Может, Син и слышит. Я поднимаюсь на ноги и следую за Сином мимо портика — мимо свирепо глядящего Каликса и ухмыляющейся Порции — обратно в замок. Больше нас никто не замечает.
Слава богу.
Когда мы заходим внутрь, он берёт меня за руку, переплетая свои пальцы с моими. Я опускаю взгляд на это прикосновение. У меня перехватывает дыхание, а кожа пылает.
Я должна избавиться от него. Отодвинуться от него. Нас могут увидеть в любой момент, но Син не такой мягкий, как Порция, и даже не такой искренний, как Уна. Он сильный. Сильный. И когда он прикасается ко мне, я почти чувствую, что ему не всё равно. Действительно, по-настоящему заботится обо мне.
Это нелепо. Самая глупая мысль, которую я когда-либо думала, если не самая жестокая. Селеста мертва, и я здесь, чтобы отомстить. Я всего лишь использую Сина. Вот так. Я использую его, и поэтому я должна держать его за руку, и… и он единственный, в чьей невиновности я уверена; он единственный, кто действительно может мне помочь. Мне приходится следовать за ним в затемненную комнату рядом с коридором, заполненную… странностями. Мне приходится прислониться к его жесткому и по-настоящему влажному телу, чтобы не задеть светящийся трезубец, который лежит у двери. От него исходит слабое жужжание, и он излучает голубоватую энергию.
— Осторожнее, — шепчет Син, отводя меня от него. — В прошлом году Инструктор Альварес зарядил его молнией, и теперь он убивает электрическим током любого, к кому прикасается.
— Зачем ему это делать?
— Почему кто-то что-то делает в нашем мире? Сила. Однако, это не совсем то преимущество, на которое он рассчитывал. — Син улыбается, сверкая ровными белыми зубами в свете трезубца. — Когда он использовал его в первый раз, у него подпалило брови. Ему пришлось рисовать их карандашом в течение шести месяцев.
Мне хочется рассмеяться над этим, но я не смеюсь. Не могу. Я никогда не была наедине с кем-то вроде Сина. Только не с таким как он.
— Почему он здесь? — Вместо этого спрашиваю я, обхватывая себя руками за талию, чтобы унять дрожь. — В кладовке для мётел?
Он закрывает за нами дверь, и темнота окутывает остальную часть крошечной комнаты.
— Потому что это комната для бесполезных и дьявольских вещей. Эксперименты пошли насмарку. Проклятые сокровища, утаенные секреты, испорченные плоды фейри и тому подобное — всё, что моя мать считает слишком опасным для хранения и слишком ценным для уничтожения.
Я бросаю взгляд на полки вокруг нас, заполненные рядами древних книг. Ножи. Запечатанные сосуды с таинственно горящим огнём — синим, белым и золотым. Они освещают зловещего вида опаловое ожерелье на красном бархате. Сверкающий позолоченный гребень с острыми, как бритва, зубьями.
— И твоя мать просто оставляет эту комнату незапертой? — недоверчиво спрашиваю я.
Син вертит в пальцах железный ключ, прежде чем спрятать его обратно в карман.
— Мне нравится иногда приходить сюда, когда я хочу побыть один. Подумать.
Правда.
— Сюда, — повторяю я. Затем, качая головой, когда настоящая метла в углу приблизилась на дюйм, чтобы подслушать: — Никто в своём… в здравом уме они сочли бы это место расслабляющим.
— Уверен, что не понимаю, что ты имеешь в виду.
Я прищуриваюсь, глядя на него, чувствуя жар, разливающийся в груди, и слово слетает с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить.
— Лжец.
Его улыбка становится шире.
— Твои способности очень вредны для этого двора, Ванесса.
— Правда.
— Хорошая девочка, — бормочет он и придвигается ещё ближе, хотя я не понимаю, как это возможно. Я так рада тусклому освещению, что мне не приходится быть свидетелем своих собственных неверных решений.
Он обхватывает рукой мою щеку, его пальцы скользят по моей коже. От этого прикосновения у меня перехватывает дыхание. Крадёт все мои мысли.
Почему я снова здесь? Какие вопросы я хотела задать?
Что-то насчёт укуса, насчёт моей сдачи, насчёт… насчёт Селесты. Я отскакиваю назад и врезаюсь в ближайшую полку. Один из многочисленных хрустальных шариков падает с полки, но Син с легкостью ловит его, прежде чем тот разбивается вдребезги об пол. Непрозрачная жидкость в нём зловеще колышется.
— Ещё больше дефектных творений. — Он указывает на остальные плавно вращающиеся шары. — По словам Лиры, они не могут показать будущее. Вместо этого они показывают прошлое или настоящее. Мечты вместо реальности. — На мгновение я вижу отражение его красивого лица на пыльной поверхности, но затем он снова ставит шар на полку. Его отражение исчезает.
— Нас не должно было здесь быть, Син. Кто-нибудь может нас увидеть.
— Что, если мне всё равно? — Увидев моё удивленное выражение лица, он вздыхает. — Во дворе достаточно правил, которые я боюсь нарушить. Нам нужно было уединённое место, чтобы поговорить. Но, — он приоткрывает дверь на дюйм, впуская луч света от факела, — если тебе от этого станет легче.
Но я не уверена, что мне от этого станет легче. Он так долго игнорировал меня на людях… почему это должно измениться сейчас? Поэтому я закрыла дверь, хотя бы ненадолго.
Он смеётся.
— Ты загадка, Ванесса Харт. Ты это знаешь?
— Я.. я? — Из всех загадок в этом замке, в этой самой комнате, я бы вряд ли отнесла себя к их числу. На самом деле, я всегда была довольно простодушна. Я люблю смотреть фильмы. Мне нравится играть в волейбол, ходить на пляж и листать страницы в телефоне. Я… такая же, как все остальные девушки. И я бы не хотела, чтобы всё было по-другому.
Син, однако, качает головой, будто я совсем не такая.
— Ты и Кэт… Ты ни разу не попыталась схитрить во время спарринга. Она была в нескольких секундах от того, чтобы раздавить тебе горло, а ты просто лежала.
— Ты наблюдал? — я выхватываю одеяло у него из рук. Бросаю его на другую полку. — Я… я могла умереть.
— Ты не звала на помощь, — говорит он. — Почему нет?
— Потому что просьба о помощи… — я раздражённо вскидываю руки вверх. — Просьба о помощи ничего не даст. Она не спасёт меня от превращения в монстра. Она не спасла Селесту от смерти. Я не собираюсь доставлять никому из присутствующих удовольствие снова испытывать мой страх. Это всё, чего хотела Катерина. — Я вздёргиваю подбородок, встречаясь взглядом с его бордовыми глазами в тусклом свете. — Я им этого не позволю.
Он молчит, и напряжение в комнате только усиливается. Наконец, он говорит:
— Спроси меня.
Тишина нарушается. Но я не знаю, что сказать.
— О чём?
— Задай свои вопросы. У нас есть максимум пять минут, прежде чем Шепард всех отпустит. Так что задавай мне свои вопросы и слушай мои ответы. — Когда я не отвечаю сразу, он говорит: — Четыре минуты, дорогая. Пусть они считаются. И дай мне свою руку.
Я хмурюсь.
— Пожалуйста, — добавляет он.
И я так и делаю. Он берёт мою ладонь, широко раскрывает её и проводит пальцами по дорожке, которую Порция проложила всего несколько минут назад. Когда моё сердце билось ровно, а в животе не было ощущения, что я катаюсь на американских горках.
— Если ты хочешь быстро выпустить когти и клыки, тебе нужно сконцентрироваться на эмоциях, которые ты испытываешь сильнее всего. У каждого волка свои особенности, и обычно они проявляются во время первого превращения. Когда наши души разделяются, они находят дорогу друг к другу, соединяясь общей нитью. Связующее звено, если хочешь. Что ты почувствовала? Воспользуйся этим. Сосредоточься на этом. Пусть это поглотит тебя на несколько секунд. Переход не будет безболезненным, но он будет быстрым, а потом всё закончится. Он мягко улыбается. — Три минуты.
Нет времени на раздумья. Чтобы обдумать правильный вопрос, который можно задать в нужное время. Я выпаливаю:
— Ты был на пляже той ночью. Почему?
— Это была прогулка со стаей. Они разрешены нам только с одобрения Королевы Волков.
Тягучее тепло согревает мои кости. Он говорит правду.
— Все ушли?
— Единственным человеком, который остался, была Порция. Она съела немного капусты, которая ей не понравилась.
Ещё одна правда. Я киваю, и моё сердце подпрыгивает к горлу.
— Ты знал, что это случится?
— Знал ли я, что твоя подруга умрёт, а ты… — он качает головой. — Нет. Я не знал.
— А ты… — мой голос срывается. Впервые за много дней на глаза наворачиваются слёзы. Мне требуются все мои силы, чтобы удержать их там. Чтобы не дать им упасть. — Неужели ты… ты был одним из тех, кто…
Син сжимает мою руку в кулаке.
— Продолжай, Ванесса. Пожалуйста. В последний раз.
Я закрыла глаза, не в силах смотреть на него. Увидела его ответ.
— Это ты убил Селесту?
— Нет. — Он приподнимает мой подбородок, проводя большим пальцем по моей нижней губе. Мой рот приоткрывается вместе с глазами. — Я не убивал твою подругу. Твоя друга заслуживала лучшего, и я никогда не перестану сожалеть о твоей потере.
Правда. Правда. Правда.
Я вздыхаю с облегчением, и с таким же успехом можно было подумать, что небо снова разверзлось. Развеивая худшие из моих тревог и страхов.
Это был не Син. Что бы ни случилось, это был не он.
— Твоя очередь, — бормочет он, всё ещё держа мою руку в своей. — Попробуй выпустить когти.
Я смотрю на свою руку. Напрягаюсь до дрожи в костях. Но ничего не прорастает. Даже ничего не меняется.
— Это не работает.
— Ты не сосредотачиваешься на своих эмоциях.
— Сосредотачиваюсь!
— Так ли это на самом деле? Твои вспышки гнева представляют угрозу. Они означают, что ты позволяешь своим эмоциям управлять собой. Возможно, Эви была права, и тебе суждено стать удобрением на нашей лужайке. Ты можешь присоединиться к другим, кого этот двор убил…
Вот и всё. Ярость вырывается из моей груди и выплескивается наружу раскалённой волной адреналина и мучений. Я оборачиваюсь вокруг Сина, хватаю его за руку и с рычанием заламываю её ему за спину.
— Вот так, — бормочет он. — Знал, что у тебя получится.
Он с усмешкой оглядывается через плечо, и я прослеживаю за его взглядом до наших рук. До своей руки. Из моих пальцев быстро, но безболезненно выросли четыре когтя. Я ослабляю хватку, но не отпускаю его.
— Ярость, — говорит он. — Ты родилась с яростью в качестве якоря. Тебе придётся научиться контролировать её, чтобы использовать, и на это потребуется некоторое время. Но теперь ты знаешь.
— Ярость, — повторяю я онемевшими губами. На моём языке это звучит странно, непривычно, но в то же время знакомо. Я никогда не считала себя особенно злым человеком. Вернее, я никогда не позволяла себе быть такой. Никому не нравится гнев в другом человеке, особенно в женщине. Это заставляет их чувствовать себя некомфортно. Обороняться. Большинство людей даже возмущаются этим. Однако смерть Селесты, кажется, что-то открыла — что-то, что всегда было во мне, но я никогда не признавалась в этом. Я не уверена, что чувствую по этому поводу.
Словно почувствовав мою неуверенность, Син шепчет:
— Ярость — такая же эмоция, как и любая другая, Ванесса. И, как и любая другая, ты можешь поддаться ей или использовать в своих интересах — принимать её, когда она тебе на руку, и подавлять, когда нет.
Принимать её, когда она тебе на руку, и подавлять, когда нет.
Правдивость его слов захлёстывает меня, и… и я могу это сделать.
Я действительно это сделала. Почти. В некотором роде. Он швырнул Эви мне в лицо, и я использовала её в своих интересах. Я не сдвинулась с места, но сейчас я ближе, чем когда-либо прежде.
— Что у тебя с Эви? — неожиданно спрашиваю я. — Она ещё не твоя невеста, но это уже решено. Ты отказываешься разговаривать со мной на людях, но ты затаскиваешь меня, — я обвиваю нас руками, опрокидывая огромный портрет обнажённой женщины, — в волшебные кладовые, когда никто не видит?
Син выхватывает портрет прежде, чем я успеваю его поправить.
— Кстати, о том, чтобы не видеть, — быстро говорит он, — не смотри на эту. Она превратит тебя в камень, если ты это сделаешь.
— Может быть, выберем более безопасное место для нашей следующей тайной встречи.
Игнорируя меня, Син говорит:
— И да, мы с Эви договорились, что наши родители ожидают, что мы поженимся в недалеком будущем. Однако мы всё ещё не сделали этого официально. Я собираюсь сделать предложение во время Вознесения.
— Ч-что? — До этого осталось всего несколько месяцев. — Почему?
— Откуда мне знать? Я думаю, потому, что это будет романтично.
— Лжец.
Он снова улыбается, на этот раз ещё острее, чем раньше. Сложнее. Она не доходит до его глаз.
— Она заключила кровную сделку с родителями Эви. Королева Волков Азии помогла изгнать предателя из наших рядов, а взамен Королева Сибилла пообещала нерушимый союз между нашими континентами через их дочь Эвелин и… меня, — заканчивает он с лёгким поклоном. — Вот так. Довольна?
«Нет», — хочется мне яростно ответить. Потому что я не удовлетворена. В их отношениях нет ничего удовлетворительного — ни то, как он сидит рядом с ней на публике, ни то, как он смотрит на меня наедине. Я вырываю свою руку из его.
— Ты хочешь жениться на ней?
На это он громко смеётся. Резкий, язвительный звук.
— Хорошо, потому что я собираюсь ответить на подобный вопрос Видящей Истину. Не то чтобы судьба половины мира зависела от ответа.
— Кому я могу рассказать?
Он прислоняется к ближайшей полке, опершись на неё локтями, и обдумывает мой вопрос. От этого движения его рубашка из лайкры ещё уже натягивается на груди. Во рту внезапно пересыхает, и я заставляю себя посмотреть ему в глаза, вместо того чтобы обводить взглядом его живот. Его кубики пресса. Все шесть.
— Нет, Ванесса, я не хочу жениться на Эви, но двор ожидает этого от меня. У меня нет выбора.
— Выбор есть всегда.
Он качает головой с очередным невеселым смешком.
— Может ли Видящая Истину называть чушью свою собственную или только чужую? — Прежде чем я успеваю возразить, он решительно заявляет: — Если я нарушу условия сделки с Королевой Сибиллой, она умрёт, как и многие другие люди. Независимо от наших даров, подобные союзы между территориями не воспринимаются легкомысленно. Отказ Эви означает войну.
Даже без своих способностей я слышу в его голосе неприкрытую правду. В его голосе звучит… боль. Нет. Смирение. Как будто он давно смирился со своей судьбой, хотя больше всего на свете хотел бы изменить её. И, возможно, он прав. Возможно, у него просто нет выбора. Не сейчас, когда на карту поставлено столько жизней.
Я понимаю это чувство. Возможно, от моих решений не зависят целые континенты, но от Селесты они зависят. От памяти о ней. От её смерти. У меня комок подкатывает к горлу.
Больше для того, чтобы отвлечься, чем для чего-либо ещё, я делаю шаг вперёд. Так близко к нему, как только осмеливаюсь. Ложь. В этот момент я бы рискнула гораздо большим, если бы прикоснулась к Сину, и я ненавижу себя за это. Мои руки опускаются по бокам.
— Ты знаешь, что я — Видящая Истину. Весь двор знает, что я — Видящая Истину, но я ничего не знаю ни о ком другом. — Я делаю паузу и с трудом сглатываю. Я смотрю на него снизу вверх, раздираемая нерешительностью. Затем: — Я ничего о тебе не знаю.
Он пристально смотрит на меня в течение долгого времени. Затем поднимает руку, чтобы заправить прядь моих волос за ухо. Чтобы вытащить из косы цветок лаванды.
— О чём ты спрашиваешь, Ванесса?
— Сила твоей матери заключается в её кровных сделках, но как насчёт тебя? В чём твоя сила?
Его взгляд падает на лаванду, и он нежно растирает её между большим и указательным пальцами. Выпустив масло, прежде чем спрятать её в карман.
— Моя сила такая же, как у моей матери.
Правда.
— Что-нибудь ещё? — мрачно спрашивает он.
Что-то в его голосе заставляет мой желудок сжаться, и я качаю головой, всё ещё глядя на него снизу вверх. Не в силах отвести взгляд.
— Хорошо, — говорит он.
Затем он двигается быстрее, чем я успеваю среагировать, внезапно проталкивается вперёд и прижимает меня к стене с полками. Снова слишком близко. Я почти чувствую капли дождя на его губах.
— Это была пытка — быть так близко к тебе, Ванесса. — Правда. Он проводит большим пальцем по моей щеке. По моим мокрым ресницам. — Я рад, что ты здесь. Мне жаль только, что так получилось. — Ещё одна правда. На этот раз смелее. Глубже. Но я не могу сосредоточиться на смысле. Или на том, как от этих слов у меня сводит пальцы на ногах. Боже, я хочу поцеловать его. И это было бы глупо с моей стороны. Я слышу Селесту в своей голове, её звонкий смех и громкие мольбы: «Разве ты не хочешь немного пожить?»
«Тебе только раз исполняется семнадцать».
Но это… Я не могу.
Затем руки Сина перемещаются на моё горло, проводя по едва заметным синякам, заживающим от порочных прикосновений Катерины. Он нежный, тёплый и заботливый. Более того, я думаю, он хороший. Лучше, чем остальные члены двора. Лучше, чем даже его мать.
И это тоже делает его более опасным.
— Син, — шепчу я.
Его взгляд падает на мои губы.
— Мне нравится слышать, как ты произносишь моё имя.
— Син, это неправильно. Тебя… тебя не должны видеть со мной в таком виде.
— Знаю, — говорит он, но не двигается с места.
— Это глупо.
— Знаю.
— Это опасно.
Но его большой палец возвращается к моей губе. Обводит её, приоткрывает. Мой язык сам по себе высовывается наружу, ощущая вкус дождя и его солёной кожи. Я задерживаю дыхание. Его глаза темнеют. Его хватка на мне становится крепче, жарче. Он собирается поцеловать меня. Он собирается поцеловать меня, и я собираюсь позволить ему. Его губы касаются моих, короткая огненная искра, а затем…
Дверь в замок распахивается, с громким стуком ударяясь о стену. Я отталкиваю Сина от себя так сильно, как только могу. Он отступает на шаг. На один жалкий шажок. А я остаюсь, чтобы привести в порядок волосы, рубашку, кожу. Я не могу дышать. Такое чувство, что я тону. Нам нужно уходить. Сейчас. Пока Эви нас не застукала. Это её Син. Если кто-нибудь увидит меня с ним, она станет намного хуже. Это может привести к войне…
Я резко вдыхаю.
Что я делаю?
Это… это не я, и когда Син в ответ распахивает дверь каморки, жестом приглашая меня выйти, я вылетаю в коридор, как летучая мышь из ада. К счастью, Каликс входит в замок первым — единственный, кто видит нас такими. Тяжело дышащими. Взъерошенными. С глазами, в которых неприкрытое желание. Но он ничего не говорит и просто продолжает идти.