В темноте неосвещённого класса видны только золотые глаза Каликса.
Только звук нашего прерывистого дыхания.
Он не двигается, и я тоже. Как и другие оборотни, он мог бы уложить меня на спину за считанные секунды; было бы глупо убегать или драться. На самом деле, я не вижу выхода из этого положения. Каждый шаг вперёд ведёт к моей смерти. И всё же я отказываюсь отворачиваться от этого пристального взгляда. Я так устала бояться.
— Она ранила меня, — говорю я, сжимая стебель волчьего аконита в своих покалывающих пальцах. Сейчас это мой спасательный круг.
— Знаю, — говорит Каликс, следя за кровью, стекающей с моей руки на пол. Кровью из раны, которую Эви нанесла серебряным кинжалом. Она не скоро заживёт.
— Так обвини её в государственной измене!
— Ванесса, в наших законах есть порядок. Она — принцесса, и Синклеру суждено стать её будущим супругом. Она имела полное право причинить тебе вред, потому что ты вторглась на её территорию. Ты бросила вызов её будущей власти. Единственное преступление, совершённое здесь, было твоим, и она не выдала тебя королеве и не потребовала твоей головы. Она просто наказала тебя.
Просто… просто наказала меня? Я вижу сквозь свою руку. Я чувствую запах гниющей плоти там, где серебро пронзило мою кожу.
— Син — не её территория, — рычу я. — Она даже не хочет быть с ним! — Бешеный зверь рвёт когтями мою грудь, и я сдерживаю крик ярости. Всё это несправедливо, абсолютно всё, и Каликс, и его порядок, и его законы могут катиться ко всем чертям, мне всё равно. Я больше не буду играть по их правилам. — Эви убила мою лучшую подругу! А как насчёт наказания за это? — Почему он не понимает? Почему я не могу заставить его понять? — Я потеряла свою сестру Каликс. Свою вторую половинку. Ты хоть представляешь, каково это? Ты когда-нибудь испытывал такую боль? Нет, — усмехаюсь я, прежде чем он успевает ответить. — Ты этого не никогда не чувствовал. Ты никогда не заботился ни о ком, кроме себя, не так ли? Ты слишком чёрствый, слишком холодный, слишком трусливый, чтобы когда-либо полюбить кого-то так.
Я хочу, чтобы он разозлился на меня. Набросился, напал. Вместо этого он просто кивает.
— Знаю.
— Прекрати так говорить!
— Что ты хочешь, чтобы я сказал?
— Я… я… — Волчий аконит дрожит в моей руке, и моё тело… теперь оно дрожит безудержно. Перед глазами всё застилает красное. — Я не знаю. — Ненависть сплетает ядовитую паутину под моей кожей, превращая мои вены в чёрную, как смоль, ненависть. — Селеста не сделала ничего плохого. Она была просто девушкой. Она была просто девушкой на вечеринке, и ей следовало пойти домой, в свою постель. Она должна была… она должна была… существовать.
Она должна была существовать.
Ничего этого не случилось бы, если бы Селеста была всё ещё здесь. Если бы она не умерла, я бы никогда не узнала об оборотнях, королевствах фейри и лунных озёрах. Я бы никогда не узнала Эви по-настоящему, не узнала бы её жестокости на пляже и никогда не почувствовала бы этой всепоглощающей ненависти. Этого всепоглощающего желания ранить её, причинить ей боль так, как она причиняет боль мне.
«Она всё ещё мертва… её сбили на дороге в том глухом переулке, размазав по решетке полуприцепа».
А вот и Каликс, стоящий в дверях с невыносимо спокойным выражением лица. Скрестивший руки на груди. Склонивший голову набок. Будто он точно знает, о чем я думаю, что я планирую, и находит это невпечатляющим, если не сказать забавным.
Вся эта ситуация — это уже слишком. И так продолжалось слишком долго. Селеста, Син, Эви, Каликс… Каликс и его глупое лицо. Его третий промах. Всё это накатывает на меня, как приливная волна, пока я не захлёбываюсь в собственном горе и ярости. Пока моё тело не начинает двигаться, делать выпады, подпрыгивать, чтобы повалить его на пол так, как я хотела бы повалить Эви…
Он с невероятной скоростью уклоняется в сторону, и я врезаюсь в одну из скамеек. Она падает на пол с оглушительным грохотом. Однако я не падаю после этого. Не в этот раз. Вместо этого я ловлю себя на том, что приседаю и разворачиваюсь почти так же быстро — кровь шумит у меня в ушах — чтобы ударить его по коленям.
Он хватает меня за ногу, прежде чем я успеваю коснуться, и дёргает на себя. От этого простого движения его запястья я оказываюсь на спине.
— Так ты собираешься убить Эвелин Ли? — спрашивает он, нависая надо мной. — Это и есть твой блестящий план?
— Я ничего тебе не скажу.
Я судорожно хватаюсь за что-нибудь, что можно было бы использовать против него, хоть за что-нибудь, прежде чем осознаю, что всё ещё держу аконит в руке. Рыча, я тычу им ему в лицо, и он мгновенно отшатывается, отпуская мою ногу, когда его золотистые глаза становятся жёстче, и меня охватывает злобное удовлетворение. Хотя тихий голосок в моей голове предупреждает, что нападать на Каликса безрассудно — настолько безрассудно, что мне всё равно. «Это третий промах, Харт».
По его словам, мне больше нечего терять, и в данный момент я не могу думать дальше этого момента. Есть только я, и есть только Каликс.
Поэтому я снова замахиваюсь на него. Снова. Я прижимаю его спиной к столу инструктора Бхата. Когда на этот раз я делаю выпад, намереваясь вогнать аконит ему в глаза, он хватает меня за запястье одной рукой. Он раскручивает моё тело, нас обоих, пока моя грудь не ударяется о стол, так что у меня перехватывает дыхание. Хотя я вырываюсь, переворачивая бутылки, бумаги и даже подставку с аконитом, он прижимает меня к дереву всем своим тяжёлым телом. Одной рукой он всё ещё сжимает моё запястье. Другой обхватывает мой затылок.
— И что потом, Ванесса? — тихо говорит он мне на ухо. По моей шее пробегают предательские мурашки. — Что произойдёт после того, как ты убьёшь меня? После того, как ты убьёшь её? Только не говори мне, что ты настолько глупа, чтобы думать, что вы с Сином отправитесь в плавание навстречу закату после того, как ты отравишь его наречённую.
— Она не его наречённая, — шиплю я. Пока нет.
— Э-э. Ты действительно настолько глупа. — Его пальцы сжимаются, когда я извиваюсь под ним, и он проводит носом по всей длине моей шеи. Его зубы задевают моё горло. Один большой укус, и я мертва. Словно разделяя его мысль, он рычит: — Было бы любезно убить тебя сейчас. Я буду намного быстрее королевы.
Я отклоняю голову назад, но он двигается как продолжение моего тела, слишком быстро, чтобы я могла сломать ему нос.
— Так сделай это, тогда…
Но он этого не сделает. Я знаю, что он этого не сделает. Убить меня означает нарушить его драгоценный закон. Вместо этого он заключает меня в объятия, и в нашем новом положении наши лица оказываются слишком близко — так близко, что я вижу круги расплавленного золота вокруг его зрачков. Его глаза сверкают, когда встречаются с моими.
— Мы не убиваем других волков. Королева Сибилла судит преступников и выносит им смертные приговоры. Но не мы. Мы не убиваем своих товарищей по стае, придворных или братьев. Ни при каких обстоятельствах.
Я дрожу от ярости.
— Неужели ты так боишься преступления своей матери-предательницы, что отказываешься видеть нюансы правосудия? Я считала тебя мудаком, а не трусом, который прячется за детским одеяльцем и называет это законом.
Выражение его лица смягчается, тени, омрачающие его лицо, сменяются жалостью. Сожалением. Однако он не отпускает меня. Его рука остается на моём горле.
— Я не должен был быть твоим врагом, Ванесса. Я не хотел быть твоим врагом.
Это правда.
— Но?
— Это закон, — повторяет он. — Цивилизация требует порядка. Без порядка может быть только хаос. — Его взгляд падает на волчий аконит, который я всё ещё сжимаю в руке. — Я должен тебя выдать.
Я смотрю на него, на его ч чёрные волосы, на загорелую кожу, на изгиб губ и острый подбородок. Красивый. Грубый. Ужасающий.
— А что, если я заставлю тебя?
— Давай. — Его губы изгибаются, обнажая кончики клыков. — Попробуй.
— Отпусти меня, — говорю я, открывая ту часть себя, о которой почти забыла, — ту странную
силу, скрытую под слоями моего бушующего гнева, — и придавая своему голосу мелодичную глубину. Свободной рукой я хватаю его за челюсть, придвигая своё лицо ещё ближе. Наши губы почти соприкасаются, и всё его тело напрягается напротив моего. — Позволь мне уйти и никому не рассказывай.
Его зрачки расширяются в ответ, и на секунду мне кажется, что это сработало. Затем он пожимает плечами.
— Это всё, на что ты способна? — Чёрт, чёрт, чёрт. — Полагаю, это была хорошая попытка.
Я выгибаю бёдра, намереваясь высвободиться, но он едва ослабляет свою железную хватку. Я приподнимаю ноги, пытаясь втиснуть колени между нами в качестве опоры.
— Я ненавижу тебя…
— На тебе моя рубашка.
Я замираю от осознания, от унижения. Мои колени сжимаются по обе стороны от его бёдер, и, прежде чем я успеваю принять новую интимную позу, он рычит и отталкивает меня назад. Я прижимаюсь к столу, отодвигаясь от него, моргая от своей внезапной свободы. Его взгляд поднимается от того места, где его рубашка задралась к моим бёдрам, и он сердито смотрит на меня. Яростно.
— Тебе следовало держаться от него подальше.
Он выпускает когти и клыки. Мои щеки вспыхивают. Дыхание застревает у меня в горле, вместе со всхлипами, которые не могут вырваться наружу. Мой гнев угасает, и страх пробивается сквозь трещины в теле. Я не хочу умирать.
— Что, если бы у меня были доказательства? — Я запинаюсь, продолжая пятиться. Я натыкаюсь на другой стол, и он преграждает мне путь. Каликс крадется вперёд. В нескольких дюймах от меня. Когти наготове. Дерьмо. — Что, если я… если я смогу доказать, что это сделала она?
— Да? А ты можешь?
Нет, я думаю. Он тоже это знает, но не так хорошо, как я. Я провела недели, размышляя об отсутствии существенных улик. Косвенные улики — чушь собачья, записанная в моём блокноте. Недостаточно, недостаточно, недостаточно, недостаточно. В этом дворе доказательства — это всё. Без них никто не будет осуждён. А я… жду. Я резко вдыхаю.
Доказательства. Это. Все.
Я бросаю взгляд на аконит в своей руке. Засыхающие лепестки. Вспоминаю, как сам Каликс превратил дубинку моего отца в пластиковое конфетти. Моя грудь вздымается. В горле першит. Это глупая идея, но всё равно это идея.
— Ванесса, — предупреждает Каликс.
— У тебя нет доказательств. — Я перестаю думать и прижимаю ядовитый фиолетовый цветок к своей зияющей ране. Сначала он превращается в пыль. Потом обжигает. Ничто не сравнится с этими взрывами превращений или даже с ужасным жаром серебра. Скорее, это похоже на взрыв гранаты в моей плоти и костях. Я вскрикиваю, падая на колени. Волчий аконит вгрызается в мою руку. Глубже, глубже. Он сдирает с меня кожу изнутри. Я хватаюсь за запястье и проглатываю очередной крик.
До этого момента я не знала настоящей боли.
Бледная кожа превращается в серый пепел. Превращается в золу. Моя кровь чернеет.
Каликс чертыхается и бежит ко мне, его когти и клыки исчезают, когда он хватает меня и поднимает на руки.
— Грёбаная идиотка, — шипит он, но тащит меня в соседнюю уборную и усаживает на край раковины, украшенной резьбой из китового уса. Из крана льётся вода, но я не чувствую, что он моет мне руку. Я не чувствую ничего, кроме горячей хватки смерти.
— У нас есть несколько минут, — говорит он низко и хрипло, — прежде чем кто-нибудь придёт за нами. Ты что, с ума сошла?
— Ты… собирался меня разоблачить.
— Это было бы и близко не так плохо, как сейчас. — Он отводит мою здоровую руку, подставляя повреждённую под кран. Вода сочится через отверстие в ладони. По ощущениям это как лёд на летнем тротуаре.
— Больно, — говорю я.
Он сжимает челюсти и разжимает так часто, что я начинаю считать движения, просто чтобы не заснуть. Остаться в живых. Мир вращается, превращаясь в тошнотворную карусель, где крыша превращается в пол, а пол — в стену.
— Дыши, — приказывает он.
— Пытаюсь.
— Чёрт, — говорит он. — Это и в самом деле был твой грандиозный план? Украсть волчий аконит и отравить Эви посреди тронного зала? Если она мертва, кого волнует, что ты тоже мертва? — Он берёт со стойки тряпку и вытирает мне ладонь. Трёт рану, пока она снова не начинает кровоточить. Снова красная, а не чёрная. У меня снова кружится голова. Я хватаюсь за плечо Каликса, чтобы не упасть. Он вздыхает, сдуваясь от моего прикосновения.
— Идиотка, — бормочет он.
— Да, — шепчу я, и правда срывается с моих губ, как дымка муки. — Я не… не думала о том, как буду это использовать. После того, как она ударила меня ножом, и я увидела её брата… Я знаю, что они сделали это, Каликс. Я знаю это. И я так устала ждать, жить здесь в страхе. Я увидела волчий аконит и отреагировала.
Его взгляд становится жёстким.
— Ты недостаточно трансформировалась.
— Достаточно.
— Твои эмоции…
— Она умерла, Каликс, — говорю я. — Она умерла, а я… я — чудовище.
На мгновение между нами повисает тишина, пока он быстрыми, умелыми движениями перевязывает мою рану. Он отрывает рукав своей рубашки — почти такой же, как та, что всё ещё на мне, — и прижимает его к моей руке, впитывая как можно больше крови. Кровотечение не прекращается.
Проходят минуты, прежде чем он тихим, полным боли голосом спрашивает:
— Зачем ты это делаешь?
Я закрываю глаза и утыкаюсь головой ему в плечо, потому что больше некуда спрятаться. Больше некуда идти. Он напрягается, но не отпускает меня.
— Я скучаю по ней, и если я только смогу выяснить, кто её убил…
— Это её не вернёт.
Я отодвигаюсь на дюйм, пристально глядя на него. Чёрная прядь волос падает ему на глаза, и я почти готова смахнуть её. Или сорвать с его головы.
— Нет, но…
— Ванесса. — Он прижимается своим лбом к моему, его золотистый взгляд снова горит. — Это её не вернёт.
Я сглатываю и жду, когда рыдание вырвется из моего горла. Но слёзы… они не текут. Они по-прежнему не текут. Я отворачиваюсь от него, и Каликс неуверенно отступает на шаг. Хотя он не перестаёт мыть и споласкивать мою руку. Проводить по коже кусочком лавандового мыла. Снова ополаскивает. Конечно, его не волновала бы моя рана, если бы он в данный момент отмерял верёвку для петли.
— Каликс?
— Да? — бормочет он.
— Ты… ты что, сдаёшь меня?
Он не отвечает, вытирая мою руку снова и снова. Снова и снова. Снова воцаряется тишина, холодная и тягучая, гасящая пламя, всё ещё бушующее в моём теле. Может быть, тогда он меня выдаст. Может быть, я — ходячая покойница.
— Ты слышала историю о моём дяде? — внезапно спрашивает он. Я качаю головой, не понимая, какое это имеет отношение к происходящему. — Он вырастил меня. Моя мать — предательница крови — убила своего возлюбленного-человека, моего отца, чтобы защитить меня. Именно поэтому Королева Сибилла согласилась взять меня к себе, но моя тётя никогда не хотела иметь со мной ничего общего. С самого моего рождения она ни разу не взглянула на меня дольше, чем на несколько мгновений. Двор постановил, что я выгляжу как… как и её сестра.
Я слушаю с напряжённым вниманием. Не совсем понимая, но всё равно очарованная. Я никогда раньше не слышала, чтобы он так говорил, с таким оттенком уязвимости. Никогда раньше не слышала, чтобы он говорил так много, никогда. И мне трудно представить его слова. Всё труднее представить его таким — маленьким, отверженным и напуганным. Он был ребёнком до того, как обстоятельства вынудили его стать крупнее и сильнее остальных членов двора, чтобы выжить.
— Муж Королевы Сибиллы, король Лео Севери, был генералом до того, как женился на моей тёте. Он был суровым, взыскательным человеком, но… он был единственным, кто заботился обо мне. «Таково было соглашение», — всегда говорил он. — «Было бы неправильно бросать ребёнка. Это противоречит правилам стаи, законам двора и верности оборотней».
— Его слова очень похожи на твои.
Каликс выдавливает из себя лёгкую улыбку, и на его щеках появляются ямочки. Я гляжу на это зрелище.
— Он вырастил Синклера и меня как братьев. Он научил меня сражаться, быть лучше, чем слабый щенок, которого двор ожидал от меня. Половина волков, рождённых людьми, умирают до рождения. Но дядя Лео сказал, что моё выживание стало доказательством того, что я могу стать кем-то большим, чем просто моя генетика. Он сказал, что предательство моей матери не отразилось на мне. Он верил в меня, когда у меня был только Синклер. Долгие годы были только я, Син и король.
История развивается, и чем больше Каликс говорит, тем больше, кажется, раскрывается рана в его груди. Это становится ощутимым — его боль, его горе.
Я прижимаю здоровую руку к его груди, и он пристально смотрит на меня. Он нежно берёт меня за запястье, мозолистыми пальцами нащупывая пульс.
— Он умер двенадцать лет назад, — говорит Каликс. — Застрелен недалеко от пляжа. Пуля задела его сердце.
Моё предыдущее оскорбление эхом отдаётся вокруг нас. «Ты никогда не заботился ни о ком, кроме себя, не так ли?» И я понимаю, насколько была неправа. Я поднимаю взгляд на Каликса. Его желтые глаза сужаются от ужаса при воспоминании.
— Мне жаль, — бормочу я, и это действительно так.
Каликс кивает.
— Он не умер тогда. Оборотни могут пережить смерть смертных. Он вытащил пулю. Рана закрылась. Это казалось простым делом. Легко. Он вернулся домой, когда не смог найти охотника, и решил, что это какой-то человек, который, как известно, забавляется с огнестрельным оружием. Син ушёл на заморскую церемонию бракосочетания с королевой, так что я обработал рану. Почистил, хотя, похоже, в этом не было особой необходимости, — говорит он. — Рана выглядела совершенно зажившей. — Он хмурится. Его глаза закрыты, как будто он не может вынести того, что произойдёт дальше. Мои пальцы сжимаются на его сердце. Я тоже не уверена, что смогу это вынести.
— Когда я проснулся на следующее утро, то обнаружил, что король разлагается в своей постели. Он обуглился изнутри. Почерневшие вены, окровавленные глаза и органы, вываливающиеся изо рта. — Каликс крепче прижимает меня к себе. Сильнее. Я позволяю ему. Видит бог, ему это нужно. Кровь. Столько крови и смертей в этом грёбаном дворе. Я прикусываю язык.
— Волчий аконит, — объясняет Каликс, едва заметно пожимая плечами, и возвращается к осмотру моей раны. — Им была пропитана пуля. Если его не очистить должным образом и немедленно, он въедается в тело. Обнаружить его становится невозможно, пока… пока не становится слишком поздно. Мне пришлось отнести его тело Королеве Волков, когда она вернулась. Мне пришлось объяснить свою неудачу. Большинство в этом замке всё ещё думают, что это моя вина. Отвратительный поступок сына предательницы крови.
И моё сердце разрывается от боли за него. За вину, которую он возлагал на себя в течение многих лет. Он был так молод. Так одинок.
— Это была не твоя вина, Каликс.
Он выдыхает невесёлый смешок.
— Можно и так сказать. Ты не понимаешь цепных реакций. Последствий. Если бы понимала, то не была бы так сосредоточена на том, кто убил твою подругу.
«Ты бы не была бы так сосредоточена на том, кто убил твою подругу».
Эти слова звучат холодно и резко после тихой боли его горя. Они разрушают то перемирие, которое мы, возможно, заключили между собой.
Отталкивая его, я спрыгиваю с раковины, но ноги у меня подкашиваются и дрожат, как флаг на сильном ветру. Каликс закидывает мою руку себе на плечи и прижимает к себе. Хотя я и хочу отмахнуться от него, но не могу устоять на ногах.
— Неужели ты не можешь проявить хоть каплю сочувствия? — Вместо этого я огрызаюсь. — Почему ты всегда такой… мудак?
— Всё это, — начинает он, указывая на облицованную плиткой ванную, на голубую воду, стекающую из раковины, и мозаику с сиренами на стенах, плавающими вперёд-назад, — это не шутка. Физическая подготовка, алхимия, уроки истории… Это не игрушки. Это оружие, Ванесса. Это инструменты.
Он ещё раз изучает мою руку, держа её под лунным светом, и с облегчением выдыхает.
— Тебе следует проснуться утром. Я думаю… думаю, что у меня всё получилось.
— Если ты мне позволишь, — тихо напоминаю я ему. «Это третий промах, Харт».
Он кивает.
— Если я тебе позволю.
— И ты…
— Ванесса, — умоляет он, и в его голосе слышится рычание. — Посмотри на меня.
Я смотрю. Я не могу не смотреть на него.
Он сжимает мою ладонь в кулак.
— Ты можешь носить красивые платья, выставлять напоказ свою красоту и флиртовать с моим кузеном сколько угодно, но ничто из этого не поможет тебе успокоиться. Ты не пользуешься своими инструментами.
— Я учусь меняться, — протестую я, — могу отрастить когти меньше чем за минуту. Когда я узнаю, кто…
Он качает головой. Колеблется. Затем:
— Ты всё ещё не понимаешь. Перед тобой загадка. Смерть инструктора Альвареса. Смерть твоей подруги. Где это произошло? — Он не дожидается моего ответа. — На пляже. В разное время суток, но в полнолуние. Ты понимаешь, о чём я говорю? — Когда я по-прежнему не отвечаю, он отпускает мою руку. — Тебе нужно сосредоточиться на том, почему.
— Ты думаешь… — Нахмурившись, я закрываю глаза и пытаюсь проследить ход его мыслей. Перед тобой головоломка. — Ты думаешь, что смерть Селесты связана со смертью инструктора?
Кровь. Органы. Смерть.
— Не знаю, — говорит он.
Это правда.
— Но у тебя есть теории?
— У меня были теории с тех пор, как я впервые увидел тебя на пляже, дико танцующую и ужасно поющую в толпе смертных. — Он проводит пальцем по моим растрёпанным волосам, и я вспоминаю, как всего час назад руки Сина касались меня. Я заставляю себя отойти и прислониться к раковине, чтобы не упасть. Его рука опускается. — В нашем мире мы не можем позволить себе роскошь совпадений. Посмотри, сколько уроков мы проходим, прежде чем вступаем в собственную стаю. Мы воспитываемся умными людьми. Расчётливыми. Хитрыми. Независимо от мифов — независимо от Волков-одиночек — мы не варвары, не кровожадные монстры.
— А ещё вы скромные, — бормочу я. — А как же Эви? Драка на пляже?
— Эвелин Ли с самого рождения готовили к правлению в семье королевы. Ты действительно думаешь, что она стала бы угрожать своему будущему из-за человеческой девчонки?
У меня волосы встают дыбом при мысли о том, что Селеста — второстепенный персонаж в чьей-то жизни, но… он прав. Чёрт побери. Он прав. Может, Селеста и была всем для меня, но для Эви она была никем. Для любого из этих людей она была ничем. От осознания этого у меня сжимается грудь. Потому что…
— Это не значит, что она этого не делала.
— Да, — соглашается он. — Однако это означает, что тебе нужно найти мотив.
Перед тобой головоломка.
Я всегда рассматривала только один фрагмент. Борьбу перед смертью Селесты. Природу оборотней. Кроме того, несколько угроз от хулигана, чей дар дает ей более широкий выбор пыточных приспособлений. А теперь произошло ещё одно убийство, и я даже не подумала поинтересоваться, связаны ли они. Я не подумала.
Каликс провожает меня до двери. Открывает её ногой.
— Когда они спросят, куда мы ходили, я скажу им, что утешал тебя, говорил не впадать в истерику и обработал твою рану. — Он смотрит на меня сверху вниз, и что-то в его глазах смягчается. В ответ моё сердце учащённо бьётся. — Пожалуйста, не заставляй меня убивать тебя, Харт, — тихо говорит он.
— Ты отпускаешь меня?
— Я тоже расследую убийства. Если ты будешь сдерживать свои склонности к насилию, я не вижу причин, почему бы тебе не провести собственное расследование. — Он стонет при виде моей расплывающейся улыбки. Он ведёт расследование. Всё это время он тоже подозревал. Снисходительный и грубый, да, но, может быть… не враг мне. — Не улыбайся мне так, — мрачно говорит он, — я не собираюсь делиться своими открытиями с потенциальной предательницей.
Моя улыбка становится шире, хотя рана на руке продолжает пульсировать.
— Конечно.
— Ты сводишь меня с ума, — говорит он.
Правда.
— Я тебя едва терплю, — соглашаюсь я.
Ложь.
Но прежде чем я успеваю осознать свою непорядочность, он распахивает дверь и выталкивает меня за порог, завершая наш разговор. Путь до моей комнаты оказывается короче, чем я ожидала. Возможно, потому что он тащит меня почти всю дорогу, всё ещё проверяя мою руку через каждые пару шагов. Я думаю о его дяде. Как он не смог спасти его.
— Могу я задать вопрос? — говорю я у своей двери.
Каликс внезапно останавливается, спина его тверда, как кирпичная стена.
— Зависит от обстоятельств.
— Если бы ты знал, кто убил твоего дядю, если бы ты мог выследить их и заставить заплатить, ты бы это сделал? Ты бы убил их?
Не колеблясь, он говорит:
— Да.
Ещё одна правда.
— Так кто же всё-таки имеет значение?
— Если ты хочешь узнать, кто это сделал, сначала нужно выяснить, почему. — Он разворачивает меня лицом к двери, практически умоляя открыть её. — Ты так сосредоточилась на этой дурацкой драке, что не обращала внимания ни на что другое.
— Это было… — Я опускаю взгляд на свою повреждённую ладонь. Вокруг неровных краёв раны начала образовываться новая кожа. — Это было не в её характере. Селесты. Она была… счастливая. Тошнотворно. Почти всегда. А если она и не была счастлива, то была задиристой. Никогда не прибегала к насилию. Никогда такого не было.
— Похоже на девушку, которую я бы возненавидел, — говорит он беззлобно. Я смеюсь. Всхлипываю. Но не плачу. Возможно, я больше никогда не буду плакать.
— Да, — соглашаюсь я. — Ей бы понравилось превращать твою жизнь в ад.
— Она может быть спокойна, зная, что ты делаешь это за неё.
— Надеюсь, что так оно и есть, — внезапно выпаливаю я. Удивительно. Это мысль, которой я раньше не позволяла себе предаваться. — Я имею в виду, что она может быть спокойна.
Тепло, исходящее от руки Каликса, обжигает мне поясницу. Он едва касается моей рубашки. Его рубашки. Кажется, ему не хочется прикасаться к ней, и я не хочу ему позволять.
— Люди, которых мы теряем, не покидают нас, — говорит он наконец. — Их воспоминания остаются. У нас всегда будут эти кусочки.
— Ты сказал… раньше ты говорил, что не хочешь быть моим врагом. — Я оглядываюсь на него через плечо. Его взгляд блуждает по моему лицу с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. — Так значит вот кто мы такие, Каликс?
Теперь он действительно прикасается ко мне. Кратко. На мгновение я закрываю глаза, чтобы запечатлеть это в памяти. Чтобы сохранить этот момент навсегда.
— Да, Ванесса. — Ещё одна правда. Он понижает голос. — Мы не можем быть никем другим.
Я не уверена, что Каликс когда-либо лгал мне. Я прислоняюсь к двери и резко выдыхаю. Он уходит прежде, чем я оборачиваюсь.