Уна возвращается через неделю, чтобы уложить меня в постель, но всё это время она хромает. Её раны зажили, хотя кости и сухожилия на икрах уже никогда не будут прежними. Она улыбается и смеётся, выполняя большую часть своих вечерних обязанностей, даже когда становится ясно, что работа её утомляет.
Однако по мере того, как проходит ночь, её настроение ухудшается. Она отталкивает меня, когда я пытаюсь помочь с мытьём ванны.
— Я такая же, какой была, — говорит она. — Я могу справиться с этим сама. — Затем она начинает плакать у ванны. Я поднимаю её на руки, что оказывается несложной задачей благодаря моей силе, которую я развивала в свободное время, прежде чем сесть рядом с ней на кровати и успокаивающе погладить её по спине.
— Это нормально, что ты уже не та, что раньше, — говорю я ей. — Как ты можешь быть прежней?
Мне всё равно, сможет ли Уна пробежать милю меньше чем за две минуты; мне важно, что она здесь. Мне важно, что она — моя подруга.
После матча я не разговаривала ни с Каликсом, ни с другими моими одноклассниками. Я молча посещаю уроки, надрываюсь, чтобы быть внимательной, и заполняю все свободные секунды отжиманиями, приседаниями и выпадами. Син стучится в мою дверь каждую ночь, но я не обращаю на него внимания. Как я могу смотреть в глаза парню, чья мать искалечила мою подругу? И хотя я знаю, что Син не в ответе за преступления свой семьи, и что его сердце — противоположность её сердцу, он должен сохранить свою позицию в этом дворе. Он должен следовать традициям и ритуалам, чтобы однажды править.
Меня от этого уже тошнит.
Будущее кажется ещё более туманным, чем когда-либо прежде. Если я не найду способ изменить двор изнутри, я ни за что не переживу Церемонию Вознесения. Будущая королева ненавидит меня, а нынешняя королева хочет использовать меня для… для чего-то. Я просто не знаю, для чего именно. Я ничего не знаю. Мне нужно пробраться в подземелье и снова поговорить с этими Укушенными волками.
Когда Уна чувствует себя лучше и, наконец, снова отпускает шуточки, она уходит, а я остаюсь сидеть в постели. Ожидаю. Планирую. Я провела последнюю неделю, составляя каталог ночных дежурств охранников, а также других оборотней, которые живут на моём этаже. Я точно знаю, кто тайком выпивает стакан тёплого молока, а кто дремлет, когда у него долгая смена. Я даже знаю, что Эви храпит, когда засыпает, а это начинается ровно в 22:30 вечера, чтобы она могла проснуться до восхода солнца.
Итак, как только мир погружается в темноту, и я слышу, как храп Эви перекрывает храп охранников внизу, я открываю дверь и выхожу в коридор.
Мой желудок сжимается. Я не одна.
Принц Синклер Севери прислоняется к стене, закинув ногу и уткнувшись головой в камень. Он смотрит на меня краем глаза.
— Я знал, что в конце концов ты сбежишь. Обратно в темницу, я уверен.
Я сердито смотрю на него. Это проще, чем сосредотачиваться на боли в его алых глазах или на его нахмуренных губах. Губах, которые касались моих. Я качаю головой. Он смеётся тихим, невесёлым смешком.
— Не лги мне, Ванесса.
Поэтому я не лгу. Вместо этого я топаю по коридору.
— Осторожнее, дорогая. Ты производишь ужасно много шума. Я бы не хотел, чтобы тебя застукали.
Его слова летят, как стрелы. Я напрягаюсь.
— Шума не больше, чем от тебя, — шепчу я позади себя. Но я сдерживаю своё присутствие, поднимаясь по лестнице в вестибюль медленными, неуверенными шагами. Син следует за мной, так близко, что его присутствие обжигает мою кожу. Его рука остаётся на моей пояснице, направляя меня всё глубже и глубже в лагуну. Как только мы оказываемся в безопасности внутри, я набрасываюсь на него.
— А почему ты думаешь…
Он зажимает мне рот рукой и заставляет замолчать. Прижимая меня к стене, он говорит:
— У тебя было время высказаться. Прошло почти две недели. Теперь моя очередь.
Мои глаза расширяются, когда его левая рука скользит по тонкой ткани моей чёрной как смоль ночной рубашки. Она соответствует ночи за окном. Небо поглощает молодую луну; ни капли серебристого света не попадает в бассейн. Его обсидиановые воды остаются неподвижными, когда Син скользит рукой от моего рта к горлу. Он ласкает изгиб мягкими, нежными движениями. И мне больно… боже, как мне больно. Хочется шлёпнуть его по руке. Наклониться навстречу прикосновению. Поцеловать его. Ненавидеть его.
Если бы мир был окрашен в чёрно-белые тона, всё было бы намного проще. Это есть нюанс, который причиняет боль.
— Каликс рассказал мне о том, что произошло, Ванесса. Я должен был быть рядом с тобой. Я должен был, чёрт возьми, догадаться. С моей стороны было глупо предполагать, что королева будет добра. Но я думал, — он качает головой, — я думал, что ты держишься на расстоянии ради собственной безопасности.
Я смотрю на наши ноги. Его ботинки, мои шлепанцы и мокрый камень под ними.
— Это не имеет значения.
— Нет, — рычит он, — имеет. Я должен был проверить, как ты.
У меня щемит сердце. Я не хочу признавать правду; я бы хотела, чтобы он проверил меня.
— Ты… ты должен защитить себя. Своё будущее.
Его прикосновения становятся грубыми, дыхание прерывистым. Он хватает мою руку и прижимает её к своему сердцу.
— К чёрту моё будущее, Ванесса. Мне жаль.
Правда. Правда.
Но от этого становится только больнее.
— Кто-то испортил мой дневник, — говорю я ему. — Королева не единственная, кто жаждет моей крови. Кто-то подстроил всё так, будто я планирую государственный переворот. И королева… Она нанесла непоправимую рану моей самой близкой подруге, Синклер. Сначала погибла Селеста, а теперь пострадала Уна. — Моя рука обвивается вокруг его руки, и мне больше, чем когда-либо, хочется, чтобы у меня появились когти, и я смогла скрыть свой дрожащий от ярости подбородок. — Сколько ещё этот мир может отнять у нас?
Он трясёт головой, будто может прогнать кошмары. Но это ему не удаётся. Кошмары — это всё, что у нас осталось.
— Мы должны найти способ это изменить. Сделать это лучше, но… я не знаю как. — Он вырывается от меня с рычанием, ударяя рукой по камню напротив нас. Образуется воронка. Камень раскалывается и рассыпается на гальку у наших ног. Он прислоняется к стене, и я придвигаюсь к нему ближе, осторожно проводя пальцами по его волосам.
— Такое чувство, что мы все просто марионетки, которыми манипулируют по её воле, — бормочет он, закрыв глаза, когда с его губ срывается горькая правда. — Я не был рождён, чтобы самому выбирать свою судьбу. Я был рождён, чтобы помогать ей.
— Так будет не всегда, — говорю я, но это звучит менее вдохновляюще и больше похоже на вопрос.
Син смеётся над этим и смотрит на меня сверху вниз с грустной улыбкой.
— Пойдём, — говорит он. — Ты пришла сюда не для того, чтобы хандрить. — Он указывает рукой на дверной проём. В подземелье. — Я знал, что не смогу вечно держать тебя вдали от себя, но я также не хотел, чтобы ты приходила одна. Здесь для тебя небезопасно. — Пауза. — Я изо всех сил стараюсь обезопасить тебя, Ванесса.
Его честность, это чувство правильности заключает меня в свои объятия, и я действительно чувствую себя в безопасности. С Сином я всегда чувствую себя в безопасности. Я наклоняю подбородок.
— Спасибо.
— Не благодари меня. — Он кладёт руку мне на спину, когда я делаю шаг вперёд, и я инстинктивно прижимаюсь к нему. — Я ещё ничего не исправил.
Вплетая свою руку в мою, он ведёт меня вперёд, в ужасы подземелья. На мгновение я чувствую себя сильной. Подготовленной. Но в лицо нам ударяет запах запёкшейся крови, сопровождаемый густым, леденящим душу зловонием разложения. Хватка Сина усиливается.
Пожилая женщина остаётся, выглядя такой же разбитой, как и раньше, но молодой человек ушёл, его место занял старик, который раскачивается вперёд-назад, съежившись в своей камере, отвернувшись от нас и демонстрируя жестокий укус, из которого сочится чёрная кровь. И камера за ним… я перестаю дышать. Моё сердце замирает. Между камерами старика и пожилой женщины находится пустая камера, которая когда-то принадлежала ребёнку. Я падаю на колени, бездумно хватаясь за прутья. Серебро обжигает, но на этот раз Син здесь, чтобы оторвать меня и прижать к своей груди.
На том месте, где только что лежал ребёнок, виднелось кровавое пятно. Большой разлив. Это не похоже на случайность.
— Неужели он… Был ли он…
— Убит? — спрашивает женщина слабым хриплым голосом. — Да. Неделю назад. Его превращение… Он начал есть сам себя.
О Боже. О Боже.
— Дыши, — шепчет Син мне на ухо. — Просто дыши, Ванесса.
Я пытаюсь. Я так стараюсь. Но ребёнок… старик… женщина. Они умирают. Они все умрут. И ещё больше их будет. Смертям и разрушениям не будет конца. И… и это могла быть Селеста. Это могла быть даже я.
Женщина усмехается, но за этим скудным действием следует кашель, и она сплёвывает кровь на грязные лохмотья своей одежды.
— Если вы пришли сюда… чтобы поглазеть на нас, — выдавливает она трясущимися губами, — я предлагаю вам уйти. Дайте мне умереть с миром.
Син застывает рядом со мной, и от страха или, возможно, от горя у него учащается сердцебиение.
— Мы пришли не для того, чтобы поглазеть.
— Разве?
— Мы… мы хотим знать, можете ли вы нам что-нибудь рассказать, — вмешиваюсь я, ковыляя вперед с покрытыми волдырями руками. — Вы помните, кто вас укусил? Вы помните ещё какие-нибудь детали, которые могут оказаться полезными?
— Я не помню, кто меня укусил. Я знаю только, что… эта дама затащила меня в свою машину и сказала, что я буду либо ценным приобретением, либо трупом.
— Ценным приобретением? — спрашивает Син.
— Я не помню, мальчик. — Женщина сжимается в комок, её рёбра сжимаются — ломаются — от этого движения. Она пытается сесть или лечь, и слеза стекает по её щеке. — Это произошло так внезапно. Слишком внезапно. Я… меня украли. И она запихнула меня в свою машину, и она сказала мне… она сказала мне… — Женщина вздрагивает. Её спина хрустит. Я вздрагиваю, представляя, что именно она испытывает. Зная, что она, вероятно, умоляет о смерти. Быть последним, кто уходит, хуже, намного хуже, чем быть первым. К горлу подкатывает комок, но я с трудом проглатываю его. — Она сказала, что я могу измениться, и что если я изменюсь, то смогу стать ценным приобретением.
Я вспоминаю слова, сказанные мне в машине. «Если ты совершишь переход, тебя представят перед королевой и окажут честь провести Первый обряд».
— Но они заперли вас здесь? — Я смотрю на Сина и спрашиваю: — Почему? Почему они должны относиться к ним по-другому?
Его взгляд блуждает по клеткам, останавливаясь на пролитой крови в клетке ребёнка. Син качает головой.
— Я не уверен. Если бы не было ясно, что они могут не выжить. Кто бы ни обратил тебя, он был сильнее в то время. Кто знает, сколько людей побывало здесь с тех пор?
Я прикусываю губу. Этого недостаточно, чтобы быть убедительным доказательством. Недостаточно, чтобы вообще что-то значить. Я хватаю его за тунику, опираясь на него для поддержки. Слава богу, он здесь. Я бы не вынесла этого без него.
— Я не могу… — Женщина закрывает свои чёрные как уголь глаза. — Я не могу сказать вам, кто меня укусил. Я могу только сказать, что женщина, которая схватила меня, была не одна. К ней присоединился ещё один мужчина. Кожа болезненно бледная. Жёлтые глаза. Каштановые волосы. Он… он…
У меня кровь стынет в жилах. Та ночь возвращается ко мне багровой волной. Не только машина, не только боль, но и лорд Аллард, и Каликс, и шприц.
— Он уколол вас, — шепчу я. — Да?
— В… в шею. — Из её горла вырывается крик, и она сжимает в кулаке седые волосы. Укус на горле превратился в грубую чёрную паутину, липкую и влажную от крови. Она не выживет. Желчь обжигает мой язык. Я хочу помочь. Я так сильно хочу помочь. Я смотрю на Сина, но он хмурится. Здесь нет надежды. Нет решения.
Однако похищения совпадают. Даже если они закончились по-разному, этих людей похитили точно так же, как меня. Их украли из их домов, из их любимых, из их жизней. Их оставили здесь умирать. Королева Волков что-то знает. Она должна быть причастна не только к похищениям, но и к самим укусам.
— Я собираюсь найти того, кто стоит за этим, — говорю я женщине. — Я привлеку их к ответственности, обещаю.
— Тебе здесь не победить. — Она печально хмыкает, и по её щекам снова текут слёзы. — Здесь никто не может победить.
Когда у неё начинается приступ кровавого кашля, Син берёт меня за руку и ведет обратно в мою комнату. Вверх по лестнице, по коридору и через мою дверь, не издавая ни звука. Я тоже молчу. Я не знаю, что можно сказать или сделать. Но мои кости дрожат, а когти вырываются на свободу, как только я переступаю порог своей комнаты.
— Мы должны узнать правду. Должен быть способ изменить это и… и спасти их. Если не их, то того, кто будет следующим.
Он притягивает меня к себе, зарывается лицом в мои волосы и глубоко вдыхает. Его руки обхватывают меня, защищая, и я ещё крепче прижимаюсь к нему.
— Нам не о чем говорить, — признаётся он мягким и низким голосом.
— Но королева находится в центре всего этого. Что, если именно она стоит за этими укусами?
Он колеблется, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня сверху вниз и убрать пряди волос с моего лица.
— Впутывать её в это было бы…
— Глупо, — заканчиваю я за него.
— Опасно, — поправляет он. — Если мы не будем уверены на сто процентов, и, если нас не поддержат нужные силы, мы проиграем эту войну и погибнем.
— Нужные силы?
Он подходит к моей кровати, увлекая меня за собой.
— Моя мать никогда в жизни не предпринимала политических шагов без соответствующей поддержки со стороны альянса. Родители Эвелин позаботились о том, чтобы корона досталась королеве Сибилле. Она даже выбрала лорда Алларда своим первым генералом, потому что семья лорда Алларда предложила ей союз с Францией. — Он похлопывает рукой по одеялу, и я сажусь рядом с ним. Он хватает меня за ноги и снимает с меня атласные туфельки, затем массирует мне лодыжки. Такой заботливый, такой любящий, что это причиняет боль. Мы не можем так существовать нигде в другом месте. Мы даже здесь не должны так существовать. — Если бы у нас был подходящий союз, и мы располагали необходимыми доказательствами, мы могли бы свергнуть Королеву Волков. Нет причин, по которым она пошла бы на это, если бы не стремилась к большей власти. К своего рода мировому господству. Пытаясь собрать армию из Укушенных людей… Это мрачно. Реально хреново. И, скорее всего, противозаконно. — Глаза краснеют. — Если это правда… мы должны остановить её, Ванесса.
Чёрт.
Моё сердце колотится всё быстрее и быстрее с каждой секундой, и я впиваюсь когтями в матрас. Похоже, во всём виновата королева. Похоже, у нас наконец-то появился настоящий подозреваемый.
Селеста, Уна, заключённые в темнице — инстинкт заставляет меня вздрогнуть. «Прислушайся к себе» — сказала Селеста, и я, наконец, прислушиваюсь. Мои кости знают, что это правильный путь.
Королева Волков.
Возможно, Эвелин провела здесь несколько месяцев, мучая меня своей алхимией и даже, возможно, обвиняя в государственной измене, но… она не убивала Селесту. Она не могла укусить меня. Эви, может, и отвратительна, но она не потеряла свою душу. Нет. Я думаю о девушке из рассказов Нетти, о девушке, которая ранила меня кинжалом в тронном зале. Эви защищает своих друзей и своё место при дворе. Они — всё, что для неё важно. Эви хулиганка, а не криминальный авторитет.
Королева Сибилла, с другой стороны, приговорила свою собственную сестру к смерти ради власти. Она, казалось, даже не оплакивала нашего инструктора.
— Альварес, — резко говорю я. — Ты думаешь…
— Это не совпадение, — сразу соглашается Син, не дожидаясь продолжения. — Инструктор Альварес любил бегать по пляжу. Он был убит на пляже. Должно быть, он был свидетелем части этого заговора. — Он поворачивается ко мне лицом на кровати. — Ты думаешь, это оно, Ванесса?
Мои кости кричат «да», и пульс у меня учащается, когда отдаётся в ушах. Все люди были похищены с пляжа, и каждый раз королева присутствовала там в том или ином качестве. Я — исключение, но остальные случаи… Она бросила их в темницу. Возможно, чтобы скрыть от остального двора их неверные действия, или, возможно, потому, что хотела, чтобы мы услышали, как их пытают. Королева использует нас как марионеток. Включая меня. Мы все всего лишь пешки в её игре. Только…
— Двор не будет заботиться о людях. — Я прикусываю нижнюю губу, размышляя. Собираю воедино всё, что могу. — Однако смерть инструктора… Мы могли бы обвинить её в этом. Двор скорбит о нём, о потере одного из своих людей. Это один из главных законов.
— Так и есть. — Син коротко кивает, будто что сделано, то сделано, и мы решились. — Нам просто нужно найти доказательства, и мы сможем осудить её. Мы должны сделать это в день зимнего солнцестояния, когда большинство знати мира прибудет сюда, чтобы стать свидетелями нашей Церемонии Вознесения.
— Ты уверен? — спрашиваю я его. — Она — твоя мать, и у нас может не получиться так, как мы планируем…
— Получится, — говорит он, и эти слова отдаются в моём сердце самой искренней правдой на свете. — Вместе мы лучше. Сильнее. Мы сможем это сделать, Ванесса. После стольких лет… Возможно, я наконец-то получу то, что мне нужно, чтобы спасти мир.
Он так сильно верит в то, что говорит, что у меня нет другого выбора, кроме как поверить ему тоже.