ДЖЕССАМИН
Флаксон выдал нам мешки с пшеничной мукой, ячменём и немного сушёной фасоли. Ещё он передал Тессе маленький мешочек трав — сказал, у них великая целительная сила. В Ванглосе у неё никак не выходило их выращивать.
— Фасоль хороша в рагу. Тебе понравится, — заметила она, сидя верхом на своём волке Мишке; Саралин спала у неё в слинге на груди. Спрайт клубочком устроилась на головке ребёнка.
Я ехала на Волке рядом и вспоминала, как Халдек учил меня варить рагу и печь хлеб в своей таверне. Мясо я никогда не ела, зато для себя научилась делать сытный суп из грибов и корнеплодов. Кажется, фасоль с ячменём пойдут туда в самый раз. Забавно: готовка, чему мне строго-настрого запрещали учиться во дворце в Мородоне, стала самым утешительным делом в Пограничье. Я даже завела книжку рецептов — она так и осталась у меня на столе в трактире.
Думала, как могла бы пригодиться клану на пути к Гаста Вейл, — возможно, предложу себя на кухне. Хоть что-то, чтобы не думать о мрачном, угрюмом лорде-звере, шагающем во главе нашей маленькой ватаги. Теперь, когда волки были навьючены товарами — и ещё мной с Тессой и её малышкой, — мужчины шли впереди и замыкали цепочку.
Мы обошли озеро Морин стороной — на это место будто наложили негласный запрет. В трактире у Халдека охотники говорили, что весной в нём уйма рыбы. Сейчас же оно стояло белым полотном льда, темнеющим к центру, где лёд тоньше. Я протянула магию и не ощутила наяд, но готова спорить, летом они сюда возвращаются. Должно быть, в тёплое время здесь красиво.
С тех пор, как мы вернулись из Хелламира, Редвир старательно делал вид, что меня не существует. Должно быть, я обидела или унизила его, когда удержала от похода в город, от убийства лорда Гаэла. Не то чтобы мне было жалко проклятого жениха, которого выбрал мне отец, но я совсем не хотела, чтобы Редвир, сунувшись туда, угодил в плен. Или хуже.
Спросить, злится ли он на меня за вмешательство, возможности не было — мы всё время были не одни. Да и я не собиралась его дополнительно смущать расспросами при мужчинах. Да и что толку? Сказанного не воротишь.
Мы свернули в лес, густой от хвои, придавленной снегом. Даже так далеко от гор среди деревьев попадались валуны размером с дом. На одной такой поляне, где громоздились несколько глыб, Редвир остановился.
— Ночуем здесь, — бросил он через плечо.
С Дейном он стянул с волчьих спин вьюки с зерном и сложил у широкого валуна. Место идеальное: спинами к скале, взгляд — в лес, откуда могут прийти хищники или враги.
После побега я научилась выбирать, где спать. Особенно — после того случая с грабителем в постоялом дворе. Я стала куда умнее той наивной царевны, что уходила из дома.
Безалиэль помог жене и дочери слезть с Мишки.
— Можете с Джессамин отнести Саралин и умыться у запруды.
— Помню. Лавин Орла, — отозвалась она с нарочитым акцентом — на демонском языке так и надо.
Безалиэль усмехнулся:
— В этот раз я с вами не пойду.
Тесса глянула на меня, когда я соскользнула с Волка:
— Думаю, Джессамин будет так же рада побыстрому ополоснуться, как и я.
— Ещё бы.
— Возьмём полотнища.
— Только быстро, — предупредил Безалиэль. — Солнце скоро сядет.
— Не бойся, — рассмеялась Тесса. — Тут слишком холодно, чтобы наслаждаться. По-быстрому сполоснёмся.
Мы втроём, под звонкое жужжание Халлизел, обошли остальных. Я украдкой смотрела на Редвира — надеялась, хоть мельком отметит моё присутствие. Но он, не поднимая головы, продолжал разгружать поклажу, будто меня и в помине нет.
Сердце сжалось. Мне казалось, мы почти подружились. Видно, я переступила черту, когда остановила его от безумного похода в Хелламир.
Ну и ладно. По крайней мере, я могла сделать приятное настоящей подруге — Тессе — и её малышке. Я тихо тронула магию — самую малость — согреть кровь, не вытаскивая силу на поверхность раньше времени.
— Вода будет ледяная, — заметила Тесса, когда до нас донёсся лепет ручья.
— Нет, — улыбнулась я. — Не будет.
— В каком смысле?
— Я — виллóден. Такой дар магии мне дан.
— Повелительница воды? И как это нам поможет?
— Сейчас увидишь.
Мы вышли к ручью, и я поискала глазами подходящее место.
— Сюда, — позвала я к разливу, где поток расширялся в плесо и снова сужался, струясь поверх речных камешков и уходя в расселину; оттуда доносился серебристый плеск.
Я распустила боковые шнуровки на платье, чтобы задрать подол и опуститься на колени. Пачкать его мне не хотелось, да и раздеваться на морозе — тоже, но к воде нужно было прикоснуться.
Окунув ладонь в ледяное плесо, провела из стороны в сторону, ощущая упругий напор течения на перепонки между пальцами. Закрыв глаза, потянулась к прохладной глубине внутри — там спала магия виллоден.
— Keskavalla, — прошептала я на языке наяд. — Septimius orkavalla. Shelliastalyn, preela. Preela ves.
Не знаю почему, но вода всегда внимала мне, когда я говорила на наядьем, — тем же языком, на котором я общаюсь с наядами.
Ладони засветились лунным белым, на коже проступили крошечные светящиеся точки. Тесса ахнула, но я не отвлекалась, продолжая ласково баюкать поток и говорить с самой водой.
Разом плесо вздулось пузырями; в пальцы вернулось тепло — от дна поднялось жаркое дыхание.
— Боги, — засмеялась Тесса, опуская руку. — Тёплая. Почти горячая! Как ты это делаешь?
— Я виллоден. Не всегда выходит — вода может и ослушаться. — Я пожала плечами. — Но у меня редко капризничает.
Это не хвастовство. Правда. Пока мои сёстры мучились, осваивая свой дар, вода мне отвечала охотно. Всегда.
— На каком это языке ты сейчас говорила? — Тесса уже ставила Саралин на траву и лихо начала раздеваться.
— На древнем, наядьем.
Она разделась, принялась распелёнывать малышку. Я замялась — знала, как буду выглядеть без платья. Удивительно, но Тесса не уставилась на моё лицо и шею, где уже горели метки — я чувствовала мягкое тепло и гул магии, всплывающей, когда поднимается мой сиренскин.
Да, я — виллоден, но вызвать воду у меня получается лишь вместе с подъёмом сиренскина. Для меня эти силы связаны.
— О небеса и преисподняя! — Тесса засмеялась и понесла Саралин в воду. — Рай, Джессамин. Ты и правда любимица богов.
Она закружилась по пояс в тепле, окунула Саралин. Малышка захлюпала, заворковала. Халлизел звякнула смехом, чиркнула коготками по поверхности. Я улыбнулась. Никогда ещё мой дар не приносил никому такого простого счастья.
— Тёплая! Тёплая! — пропела Халлизел.
— Идём, Джесса. Не стесняйся!
Сердце споткнулось от «Джесса». Так меня звал только брат Дрэйдин. Я сглотнула и стянула платье, затем развязала сапоги. Поднимала взгляд — ждала, когда Тесса скажет что-нибудь про светящуюся кожу и узор точек, стелющийся по рукам и ногам, вьющийся вокруг груди и живота.
Но она в этот миг целовала мокрые щёчки Саралин. Потом взяла её на одну руку, сама ушла головой в тёплую воду и ладонями полила на крошечные рожки и волосы. Я выдохнула с облегчением и вошла к ним в глубину.
— Тебе не нужно стыдиться тела, — сказала Тесса.
Я глянула вниз — магия сиренскина мерцала на моих пышных линиях, на «слишком женских» изгибах, за которые мать меня всю жизнь пристыжала.
— Меня как раз этому и учили, — сорвалось у меня.
Тесса сверкнула на меня зло — но я знала: злость адресована тем, кто вбил мне этот стыд.
— Кто бы ни внушал тебе подобное, он кретин и поганый ублюдок.
Я рассмеялась — не ожидала услышать такие слова из её уст.
— Ты чертовски красива, Джесса. И эти светящиеся точки по всему телу — тоже. Это из-за того, что ты нендовир?
Я хотела сказать правду, но по-прежнему боялась стать парией для клана. Тесса добра ко мне, но это не значит, что она не предупредит своего мужчину, будто я в состоянии убить любого по щелчку пальцев. Я солгала:
— Спасибо. Да. — Когти уже вышли, я спрятала их под водой. Клыки тоже спустились — я утопила лицо, чтобы их не было видно.
Я не собиралась объяснять ей, зачем на самом деле это эфемерное сияние — чтобы заманивать мужчин, а затем убивать.
— Ты говорила на красивом языке, — мягко перевела тему Тесса. — Что именно?
— Это просьба, мольба воде — измениться ради нас и согреть наши замёрзшие тела.
— Дар выше всяких моих мечтаний, — вздохнула она. — Надолго хватит? Мужчины тоже успеют?
Я кивнула:
— Думаю, да. Попросим воду, когда закончим.
— Какая великолепная магия, Джесса. Радоваться бы тебе, что боги дали такой дар.
Я улыбнулась и кивнула, откинула голову и промыла волосы. На самом деле — просто хотела прекратить разговор. Больше не говорить об этом.
Моя семья никогда не гордилась моей магией. Неважно, что мои сёстры тоже виллодены. Именно мой тайный сиренскин сделал меня изгоем — для всех, кроме брата. Слуги меня избегали, дрожали при виде меня. Ни о какой камеристке, как у принцесс водится, речи не шло — словно я в любую минуту могла убивать ради забавы.
Впрочем, может, оно и к лучшему. Я рано стала самостоятельной, научилась делать всё сама. Это одна из причин, почему у меня хватило духу бежать из того мерзкого дома, чтобы найти себе другую жизнь.
С первого же раза, когда кожа вспыхнула и на ней проявились метки сиренскина, мать объяснила: мой дар для одной цели — соблазнять и убивать мужчин. В тот миг меня сделали оружием. И хотя у отца не было врагов в Мородоне, у других светлых фейри они имелись. Он понимал: за меня дадут богатое брачное вознаграждение.
Так и вышло. Лорд Гаэл был богат, и за право «владеть мной в браке» он отсыпал отцу сундуки золота и камней. Уверена, с той ночи, как я сбежала, отец проклинает меня каждый день. И мне плевать. Он меня никогда не любил. Не так, как любил Дрэйдина. Для него существовал только сын. Дочери — всего лишь разменная монета.
Вот почему после смерти Дрэйдина во мне поселился настоящий страх. Он был моим единственным защитником. Стоило ему уйти, я поняла: мои дни сочтены. И не ошиблась.
— Я вернусь к костру, — позвала Тесса, выходя на берег и оборачивая в полотнище себя и Саралин. — Надо поскорее досушить малышку. Не задерживайся.
— Недолго, — отозвалась я и поплыла к дальнему берегу, наслаждаясь тёплым обволакиванием воды.
Тесса оделась, накинула плащ, натянула капюшон, укутала Саралин:
— Оставлю тебе полотнище.
— Сейчас приду, — пообещала я. Халлизел вспорхнула следом за ними.
Мне нужна была минута в одиночестве. В груди проросла странная скорбь — и не вырвать. Дело было не в том, что я потеряла семью, уходя из Мородона, — в том, что у меня её никогда и не было. Кроме брата. А без него я — никто.
Здесь, в клане, я видела, какой должна быть семья. И хотя меня приняли — пока — я и здесь чужая.
— Она назвала это даром, — прошептала я, глядя на руку, наполовину в воде; метки сияли, пульсируя магией.
— Это и есть дар, — ответил шёпоток.
Я вздрогнула и вгляделась в камыши на этом берегу. Чуть над поверхностью воды светились два ярко-зелёных глаза — как первая листва весной.
— Кто ты? — спросила я, ниже уходя в воду — будто это могло спрятать мою наготу.
Наяда плавно скользнула из зарослей. Уши — не с одним, а с тремя отростками, как рыбьи плавники. Волосы цвета крыльев морфо струились лентами, тянулись за ней по воде. Тело светилось и синим, и зелёным, полупрозрачно-люминесцентным под поверхностью. Я не могла не заметить: на её коже — те же узоры, что и на моей. Я видела их и прежде — но каждый раз поражалась, что разделяю их с наядами.
— Я — Зелла.
— Я — Джессамин, — ответила я настороженно. Наяды бывают враждебны, хотя эта, казалось, настроена дружелюбно.
Она кивнула и, описав полукруг, скользнула с другой стороны — наблюдала за мной, как скользкая лента воды.
— Я встречалась с морскими наядами, — сказала я, — но с речной — никогда.
С теми, с кем меня заставлял говорить отец, — с наядами Немийского моря — было непросто. Охрана каждую неделю отвозила меня на островок у побережья, где они любили греться. Он велел мне «расположить их к себе». Я не располагала. Они отвечали — руганью. И когда я сказала, что остров — владение Мородона, один самец грозился убить меня, если я ещё появлюсь. Разговаривала я много — и все они меня ненавидели: дочь тирана из дворца у моря.
— Странно. Ты так чисто говоришь на нашем языке. Ты — красивая сиренскин, Джессамин.
Моё имя прозвучало у неё как-то странно, с эхом. Она остановилась передо мной. Я старалась не паниковать, помня, как на меня набросился дриад-олень — существа, что вообще-то не склонны к насилию. Не заразилась ли и эта тем чёрным безумием?
— Спасибо, — сказала я.
Наяда поднялась во весь рост — выше меня, тонкая, ивовая. По бокам шеи — жабры. На волосах — лиловые водяные лилии, они стекали по руке. Украшения? Или часть её самой?
— Ты прекрасная наяда, — призналась я.
Её смех звякнул колокольчиками. Потом она тут же посерьёзнела, склонила голову:
— Почему ты считаешь, будто быть сиренскином — не дар?
Я опустила взгляд и вынула из воды когтистые руки:
— Я создана, чтобы убивать. Разве нет?
— Да, — легко согласилась она. — Но ты ещё и создана, чтобы любить. Сиренскину дано лучшее из нашей магии: и убивать, и любить. А любить — так прекрасно.
Она завертелась в воде, и лилии на её волосах вспыхнули, будто напившись её света. Они и правда подпитывались её магией.
Ученые Мородона уверяли, что магия сиренскина пришла от наяд дальних океанов, чьи метки светятся даже при дневном солнце. Те морские наяды, с кем меня заставляли говорить, никогда этого не подтверждали, хоть я и спрашивала бесчисленное множество раз. Я хотела знать: неужели мой дар — лишь для убийства? Я создана только вредить? И вот речная наяда говорит просто и ясно — так, как я мечтала услышать.
— Я не понимаю, — я кончиком языка коснулась клыка. — Вот это, — я показала на клыки, — и это, — изогнула пальцы с когтями, — разве не для убийства?
Зелла нахмурилась, опустилась в воду и снова заскользила — за ней поднимался пар.
— Это ложь, красивая сиренскин. Когти — для врагов. — Она ткнула перепончатым пальцем в мои руки, когда я опустила их обратно. — А укус — для твоего любовника.
Я фыркнула:
— Что ты несёшь? Мой укус убьёт его — там же яд.
Даже сейчас я чувствовала на языке сладкую, тягучую каплю, стекающую с клыка. Меня не берёт — это моё собственное, моя магия.
— Кто бы тебе это ни сказал — лжец, — её голос прокатился над водой с неземным звоном. — В твоём укусе не яд, глупышка. В нём токсин наслаждения. Твои любовники будут умирать у твоих ног от блаженства. — Она распутно улыбнулась. — Яд — в когтях. Это, — её глаза вспыхнули ведьмовским зелёным, — для врага. Обладать обоими — лучшая магия: власть отнимать жизнь и дарить наслаждение.
Она снова крутанулась, лилии поплыли кругом, а я стояла оглушённая. Она что, буквально имела в виду «умирать»? Это наядья уловка? Они любят забавляться над людьми. Но она казалась… искренней.
— Ты способна низвергать врагов, — она подплыла ближе, почти вплотную, уставившись на меня потусторонними глазами. — И можешь опьянить любовника, — прошептала с усмешкой, блеснув острыми, зазубренными зубами. — Когда укусишь, он никогда тебя не оставит.
Она изящно перевернулась на спину и нырнула; свет её кожи погас, растворяясь в камышах.
— Куда ты? — крикнула я, распрямившись, вода плеснула по талии. — У меня ещё вопросы!
— Никогда, — ответило эхо — самой наяды уже не было видно.
Я поняла: она повторила «никогда» о любовнике, который не уйдёт. Значит ли это, что я могу ломать чужую волю, гипнотизировать, заставлять остаться? Звучит отвратительно. Решено: я просто никогда никого не укушу. Вот и вся проблема. Тогда сиренскин — всё же проклятие. Убивать или принуждать мужчину любить меня. Какой же в этом дар?
— У тебя много секретов, принцесса.
Я вздрогнула и села в воду по шею, оборачиваясь на бархатистый, низкий голос позади. Редвир стоял в тени, скрестив руки на груди, прислонившись к стволу.
— Давно ты тут? — спросила я.
— О чём вы говорили? — парировал он вопросом.
— Ни о чём важном. — Я опустилась ещё ниже, так что поверхность дрожала у подбородка: внезапно остро ощутила, как я обнажена.
— Ты часто разговариваешь с наядами? — поза его была ленивой, но взгляд — пристальным.
— Редко, — ответила я, и голос выдал нервозность.
— Значит, холодную воду ты можешь превратить в горячую купель. Это ещё один твой дар?
— Я виллоден. Мы многое умеем делать с водой. Менять температуру — самое простое из чар виллоденов.
— «Простое», — хмыкнул он, разжал руки и подошёл к кромке, присел на корточки, не отводя глаз. — Твоя магия совсем не проста, Джессамин.
Наконец он поднял взгляд к небу, где зажигались первые звёзды. Солнце уже ушло, но последние лучи ещё серебрили его рога, резкий профиль, квадратный подбородок. Лицо у него жесткое, а я всё думала — как вообще могла принять его за чудовище. Меня заворожила эта свирепая красота, зная, какой ум и какая страсть спрятаны под ней.
— Ты говоришь с существами на их древнем языке, приказываешь воде повиноваться, способна превращать своё тело в…
Он снова посмотрел на меня. Сердце ухнуло.
— Во что? — выдохнула я, боясь услышать то, чем меня клеймила семья: соблазнительница, обольстительница, блудница.
— В самую прекрасную женщину, какую я видел.
Почти стемнело, вода искажала очертания, но я знала: он смотрит жадно, звериным взглядом. И всё же я не чувствовала прежнего стыда и омерзения, как под чужими взглядами. Как под приговором родителей, убеждавших, что моё тело сотворено богами для греха и смерти.
— Что значит «сиренскин»? — спросил он. — Вы с наядой повторяли это несколько раз.
Впервые в жизни мне захотелось произнести это вслух, присвоить себе имя моего вида. Хотелось увидеть, как он отреагирует: отвернётся, как в Мородоне? Как моя семья?
— Это и есть то, что я такое. — Я смело приподнялась из воды по плечи, не желая выглядеть пристыженной, хотя где-то внутри жило это чувство. — Так называют скалд-фейри, которая может заворожить врага телом, заманить ближе — и прикончить взмахом ядовитых когтей. — Я подняла ладонь, показывая длинные, тёмно-зелёные когти, загибающиеся на концах.
В его лице мелькнула боль — не брезгливость. Я не поняла.
— Тебе не нужно сияние сиренскина, чтобы притянуть кого угодно, Джессамин, — глухо сказал он. — Достаточно одного взгляда твоих глаз.
Он держал мой взгляд своим хищным золотом, и я только и могла, что смотреть в ответ — и удивляться: вот он узнал, что пустил в клан убийцу, а отвечает так… спокойно. Наконец он поднялся и глянул на луну.
— Пойдём. В этих лесах не только приветливые наяды водятся. Хватает и тех, кто рад не будет. Не хочу, чтобы ты куда-то ходила одна.
Я не спорила. Чем севернее, тем дичее — это его земля, а не моя. Но и выходить из воды при нём… нет.
— Отвернись, пожалуйста.
Его самодовольная улыбка вернулась — та самая, от которой у меня бегут мурашки и перехватывает дыхание. Но он послушался, развернулся к дереву.
Я медленно вышла на берег, быстро вытерлась полотнищем, оставленным Тессой, и торопливо влезла в платье.
— Что значит «Лавин Орла»? Это ведь на демонском языке?
Он чуть скосил голову на мой голос.
— Не оборачивайся! Я ещё не закончила, — пальцы у меня бегали по шнуровке корсажа.
Он усмехнулся:
— «Лавин Орла» — имя, которое Безалиэль с Тессой дали этому омуту. По-нашему — Купель Любовников.
Руки у меня на миг замерли. Значит, они любили это место по-настоящему. И теперь, когда я знала, что тропка — интимная, а рядом стоит Редвир, вся спина у него шире двери, хвост лениво подрагивает, — по телу ударила волна. Горячее желание.
Я накинула плащ и обошла его, оставляя себе воздух. Но я слышала — чувствовала — как он идёт следом.
Мы почти выбрались на поляну, где ярко горел костёр, когда он поймал меня за руку — обхватил так, что пальцы встретились, с другой стороны, — и мягко развернул лицом к себе.
Я не спросила «зачем». Не отдёрнула руку, не одёрнула его. Наоборот: шагнула ближе, утонула во взгляде. Сердце скакало — от волнения, не от страха.
— Я никому не скажу о твоём даре сиренскина, — произнёс он серьёзно. — Не бойся, я не выдам твою тайну.
Мой взгляд скользнул по резким чертам; ладонь легла на его бицепс. Низкий рык в груди выдал, что ему это нравится. Я должна была отступить. Держаться холодно, ровно. Но огонь запретного желания уже горел во мне.
Я подалась ещё ближе, почти касаясь им, и подняла подбородок, будто тянусь к уху — прошептать:
— Спасибо, лорд Редвир. Но я и не боялась. С тобой — я ничего не боюсь.
Я развернулась и шагнула в круг света от костра, отлично понимая, что солгала. Страх в сердце был — крошечный, упрямый: что, когда придёт время, прощание с лордом Редвиром будет больно — нестерпимо больно.