Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 19

Сорая сидела на каменном подоконнике, кипя от ярости.
Остатки сегодняшнего ужина валялись на полу: куски рыбы под каким-то пресным травяным соусом, овощи — тёмно-красные вместо зелёных и густо политые сладким чёрным джемом, — а рядом со столовыми приборами лежал тёмно-оранжевый цветок. С каждым приёмом пищи на подносе неизменно появлялся цветок.
Сорая крутила сегодняшнюю находку между пальцами. Это был хрупкий бутон, мало чем отличавшийся от пиона, только с почерневшими лепестками по краям — словно кто-то держал его над открытым огнём. Когда-то нечто подобное стояло и у неё в спальне: крошечные букеты из бледного витражного стекла в горшочках на письменном столе и полках. Не ради сбора Света, а просто… просто так. Потому что они были красивыми. Потому что заставляли её улыбаться. Какая пустая трата времени.
Тяжело вздохнув, она снова выглянула в окно в тщетной надежде, что в каменном своде пещеры вдруг пролегла трещина и ей удастся хоть краешком глаза уловить тусклые серые небеса — хотя бы ради того, чтобы понять, который сейчас час. И снова безуспешно. Боги, неужели она опустилась настолько, что начала искренне тосковать по проклятому Железному небу?
Не в силах усидеть на месте, Сорая соскользнула с подоконника и принялась мерить камеру шагами.
Сегодняшний день ничем не отличался от любого другого, проведённого в этой дыре. Икарус спустился в темницу, демонстративно избегая смотреть ей прямо в глаза — как и все эти два дня с тех пор, как она пробилась к нему в голову, — перерыл её воспоминания и ушёл. Но сегодня стены впервые начали по-настоящему давить на неё.
Как бы отчаянно она ни билась, у неё не получалось захлопнуть перед ним двери своего разума. Она могла медитировать день и ночь напролёт, но он всё равно выбивал её воспоминания одно за другим, собирая их, точно пешки на шахматной доске, и неумолимо подбираясь к главной добыче.
К военным базам, где ворделлианцы укрывали свои фрагменты Арки.
Сорая всей душой желала стереть это знание из памяти. Дай ей кто-нибудь сейчас скальпель, она без колебаний выковыряла бы эти координаты из собственного черепа, лишь бы они не достались Икарусу.
Ей хотелось кричать во весь голос. Она была совершенно не приспособлена к подобной борьбе. Оказавшись в клетке без оружия и наручных устройств, она чувствовала себя кошкой с вырванными когтями, брошенной на произвол судьбы.
Она обязана держать Икаруса на расстоянии. Обязана вышвырнуть его вон из своей головы. На неё полагается слишком много людей.
Это всё сотворили он и его отродье. Все они — чудовища. Неудивительно, что Алина сослала их всех в это подземное чистилище.
Сорая вновь прокрутила в памяти картину вторжения. Её выворачивало наизнанку от этих криков, звучавших вновь и вновь, от рек пролитой крови.
Она заставила себя смотреть. Заставляла себя переживать эти вопли снова и снова, пока они не превратились в кровоточащие рубцы внутри черепной коробки, напоминая о том, что у них уже отняли, и обо всём, что они ещё могли потерять.
Она не позволит Икарусу сломать её.
Она воскресила в мыслях сияющие золотом стены и толпы людей в застеклённых холлах. Вспомнила лица тех, кто собирался вокруг неё у чаши с огнём в День Озарения — все они смеялись, любили и были живы.
Она думала обо всём, что сгинуло, — и обо всём, что им ещё предстоит потерять, если она позволит Икарусу найти их части Арки.
Рамафаэлю нельзя дать собрать Арку воедино. Если дар’рак снова смогут дышать ворделлианским воздухом, её народу придёт конец. Лишённые необходимости возвращаться в Бельвадор, они хлынут на остатки Ворделла и будут уничтожать всё живое, пока от мира не останется ничего.
Сорая вновь зашагала по камере; гнев закипал в её жилах, точно надвигающаяся буря.
Она должна сделать что-то ещё. Она упорядочивала свои мысли до маниакальной одержимости, но с каждым днём ей становилось всё труднее извлекать счастливые воспоминания, чтобы использовать их как щит. Хотя чему тут удивляться? Война гремела с самого её детства, и, разумеется, она пожрала большую часть жизни; сожрала все те годы, которые полагалось провести за играми в куклы и девичьим интересом к мальчишкам, заменив их сражениями и знанием того, куда точнее стрелять, чтобы наверняка остановить чужое сердце.
Как же она, всё это ненавидела. Ненавидела его так сильно, что перехватывало дыхание от одного лишь воспоминания о его лице. Вчера он увидел последствия вторжения. Сегодня — жалкое подобие похорон, которые они устроили её отцу. Что он выкопает завтра?
То совещание в первом конспиративном укрытии, куда они бежали? Где все уцелевшие предводители Ворделла склонились над нелепо огромным столом и голографической картой планеты, на которой предельно чётко были обозначены тайные базы?
Нет. Она обязана спрятать эти сведения, задвинуть их куда подальше, в самые глухие закоулки памяти, и запереть наглухо. Ради Терона и Деймоса. Ради Рейны, Твиггса и Джинкса. Ради всех, кто всё ещё продолжает сражаться.
Но чем пожертвовать взамен? Часами, которые мать потратила, вытачивая из неё живое оружие, когда планы боевых операций висели по стенам, точно картины? Днями муштры новобранцев, сдавая Икарусу новые мишени, которых можно выследить и пытать ради крупиц информации?
Отныне почти каждое уцелевшее воспоминание давало ему зацепку. Кусок её самой? Плевать, забирай. Она давно отдала тело и душу общему делу. Но жертвовать остальными? Никогда.
Сорвавшись на крик, Сорая с размаху пнула поднос с ужином. Тот с грохотом проехался по каменному полу и с лязгом врезался в дальнюю стену.
Сорая замерла, вслушиваясь в звук, донёсшийся из тёмного угла, куда угодил поднос.
Неужели эта стена только что… застонала? Нет. Должно быть, она сходит с ума. Точно. Так и есть. Все эти вторжения в разум окончательно превратили её мозг в кашу, потому что ни за что на свете…
Вот! Опять!
С трудом сглотнув, Сорая вгляделась в полумрак — ровно в тот миг, когда крошечное существо шагнуло вперёд, потирая нос сложенной из булыжников лапой.
Ей ещё никогда не доводилось видеть столь крошечного голема. Чёрные камни, составлявшие его тело, складывались в подобие ящерицы размером с кошку, но даже встав на задние лапы, он едва доставал макушкой до колен Сораи — жалкая детская карикатура на тех исполинских монстров, с которыми ей доводилось сражаться прежде. Те твари были высотой с дом и меняли форму так же легко, как человек накидывает пальто.
Она никогда не забудет сорвавшийся на хрип крик Терона: «Ложись!», когда они нос к носу столкнулись с одним из них на задании. Тот голем играючи сцапал один из их танков своей чудовищной ручищей, весь Свет их орудий отскакивал от каменной шкуры, точно дождевые капли от скалы, а монстр просто сжал кулак. Она до сих пор слышала, как броня танка треснула, точно скорлупа яйца, и вопли запертых внутри людей, мгновенно оборвавшиеся омерзительным мокрым чавканьем.
Сорая тряхнула головой, отгоняя наваждение, пока к горлу не подкатил съеденный завтрак.
Но этот голем… Он не имел с теми монстрами ничего общего.
«Все они одинаковые». Голос Норин зазвучал в ушах настолько отчётливо, будто она стояла рядом в темнице. «Дар’рак, феи, преследователи. Все они — чудовища, жаждущие лишь одного: плясать на наших костях».
Но где-то на самом краю сознания прорезался другой голос — крошечный, как и существо, снизу вверх глазевшее на неё, — истошно вопящий, что эту тварь нужно разнести на куски прямо сейчас и покончить с этим. Сейчас он маленький, да, но он вырастет.
Двигаясь предельно медленно, чтобы существо не разгадало её намерений, Сорая отвела правую ногу назад, силой заглушая ту часть себя, которая теперь отчаянно твердила: неправильно, неправильно, неправильно, и упёрлась ладонью в стену для равновесия…
Голем улыбнулся ей. По крайней мере, ей показалось, что это улыбка. Разве големы умеют улыбаться? При встрече с прошлым исполином она была слишком занята бегством, чтобы разглядывать его физиономию.
Нет. О чём она вообще думает? Конечно же, они не улыбаются. Это твари-людоеды. И этот выродок ничем не будет отличаться от них, когда вырастет, если она не прикончит его на месте.
Она снова занесла ногу для удара.
Взгляд голема метнулся к её ступне. Существо посмотрело на собственную лапу — крошечные заострённые камешки, служившие когтями, со скрежетом царапнули камень пола, — а затем принялось трансформироваться. Красный дым, скреплявший булыжники воедино, втянул тельце внутрь, точно черепаху в панцирь. Одни камни сдвинулись, другие осыпались, и когда всё закончилось, силуэт существа стал смутно напоминать человеческий — если не считать камней на голове, сохранивших форму ящерицы.
Голем внимательно осмотрел свои новые пухлые ручки, сжал и разжал пальцы, затем опёрся ладошкой о стену, отвёл левую ножку назад и снова расплылся в улыбке, глядя на Сораю снизу вверх.
Что… за херня здесь творится?
Нахмурившись, Сорая опустила руку и выпрямилась. Голем внимательно наблюдал за ней, словно взвешивая увиденное, а затем в точности повторил её движения; глухой скрежет тёршихся друг о друга камней его тела заполнил тишину камеры.
— Прекрати! — прошипела Сорая. Существо снова попыталось передразнить её, хотя у него получился скорее глухой рык. Замечательно, я разговариваю с кучей камней.
Голем тупо уставился на неё снизу вверх. Алое пламя в его глазницах погасло, а затем вспыхнуло вновь, когда он медленно моргнул, склонив голову набок с неподдельным любопытством. Затем он сжал кулачки и принялся мелко вибрировать, точно готовая сдетонировать бомба. Сорая никогда не слышала, чтобы големы вытворяли подобное, но это не помешало ей сделать несколько выверенных шагов назад.
Как раз в тот миг, когда Сорая уже решила, что он вот-вот взорвётся, между трещинами на макушке его каменного черепа пробился цветок. Голем похлопал себя ладошкой по голове, словно пытаясь его нащупать, но ручки оказались слишком короткими.
Она невольно испытала к нему укол жалости.
— Ни памагать, — неожиданно выдавило существо. Голос оказался мужским, скрипучим и глухим, как и положено созданию из камня, но в нём сквозили почти детские нотки. — Голла сам.
— Я и не собиралась тебе помогать, — огрызнулась она, пятясь ещё на шаг. Было верхом глупости стоять рядом с этой тварью. В этой подземной бездне абсолютно всё имело клыки, когти и единственное желание — разорвать её надвое.
Хотя сейчас это казалось последним, о чём помышляло это создание: он продолжал усердно хлопать себя ладошкой по макушке в бесплодных поисках цветка.
— Так тебя зовут Голла?
— Да. — Наконец ему удалось сдёрнуть цветок с макушки. Он повернулся, и мелкие камешки вокруг его рта сложились в улыбку, казавшуюся чересчур широкой для его крошечной головы. Вытянувшись на цыпочках, голем протянул находку Сорае.
Она приняла бутон — просто потому, что не знала, как поступить иначе. Да и он продолжал неотрывно улыбаться ей снизу вверх.
Цветок был крошечным: самые крупные лепестки едва ли превосходили по размеру ноготь её большого пальца — каплевидные, густо-фиолетовые, с почерневшими краями, словно их опалили открытым пламенем, а под каждым лепестком пряталась гроздь кроваво-красных ягод. В точности такой же лежал сегодня на её утреннем подносе.
Взгляд Сораи метнулся к существу:
— Ты готовишь мне еду?
В ответ последовал восторженный кивок.
Вот оно что. По крайней мере, теперь стало понятно, откуда в тарелке время от времени брались мелкие камешки.
— Зачем? — Это было единственное, что пришло ей на ум. Зачем эта еда? Зачем цветы? Почему он вообще говорит с ней прямо сейчас? Зачем всё это?
— В мире человеков раньше было много такого. Голла иногда смотреть на человека в стенах. Человек всегда грустный. Цветок делать её не грустный больше.
Эти слова — такие простые и безыскусные — обожгли глаза Сораи незваными слезами. Она моргнула и только успела приоткрыть рот — сказать что-то, в чём сама ещё не отдавала себе отчёта, — как снизу, из-под её окна, донёсся звон расколовшейся керамики.
Следом раздался смех на два голоса.
Один явно принадлежал мужчине — глубокий, низкий и с хрипотцой, а второй звучал куда звонче и мягче, с придыханием… почти невесомо.
Не спуская глаза с голема, Сорая бесшумно скользнула к окну, стараясь не выдавать своего присутствия, и выглянула во внутренний двор внизу.
С такого угла разглядеть тех, кто находился снаружи, не удавалось, но слышно их было прекрасно.
— Ты цела, Мэл? — спросил мужчина.
— Кажется, да?.. — отозвалась Эмельда. — Ты не видел мою туфлю? Могла поклясться… — Её голос затих, хотя Сорая не могла с уверенностью поручиться, что разобрала всё дословно: слова путались и заплетались. Она что, пьяна?
— Неважно, вот она. — Снизу послышались шаги, один из которых сопровождался тихим цоканьем каблука по камню, а затем: — О боги, нет.
— Что стряслось? — Голос зазвучал резче. И ближе.
— Это не моя туфля. — В голосе Эмельды задрожали слёзы. — Могу поклясться, я потеряла её где-то здесь.
Снова что-то с грохотом разбилось, и во внутренний двор шагнул мужчина с короткими чёрными кудрями. На руках он нёс Эмельду: та заходилась пьяным нервным хихиканьем, судорожно вцепившись в пустую стеклянную бутылку. Определённо в стельку пьяна.
Мужчина опустил её на единственную скамью с мягкими подушками прямо под окном Сораи:
— Икарус с тебя шкуру спустит за то, что ты расколотила ту статую.
Эмельда цокнула языком:
— Ой, да переживёт он. — Со смешком она приложила горлышко к губам, нахмурилась, затем перевернула бутылку вверх дном и прищурилась, заглядывая в пустое стекло: — Всё кончилось. — Рука безвольно упала, и бутылка едва не врезала ей по лицу. — Малакай, кто вылакал всё моё вино?
Мужчина — Малакай — опустился на корточки рядом со скамьёй:
— Ты и вылакала, проклятая ты алкоголичка.
Эмельда лениво свела брови к переносице:
— Это было не очень вежливо с твоей стороны.
Он вскинул бровь:
— Да неужели? Ну так встань и докажи, что я не прав.
С глупой кривой ухмылкой на лице Эмельда упёрлась рукой в спинку скамьи и попыталась подняться, но ноги тотчас подкосились, и она с тихим смешком плюхнулась обратно на подушки.
— Полегче, милая, — мягко осадил её Малакай. — Не стоит калечиться только ради того, чтобы что-то доказать.
— Мне не больно. Я вообще ничего не чувствую.
— Разве не этого ты хотела?
— М-м-хм-м. Ты хороший друг, Мал, — сонно протянула она, сладко зевнув. — Тут холодно. Будь душкой, согрей меня, а?
Сорая наблюдала, как Малакай щёлкнул пальцами, и её кровь превратилась в лёд: в настенном бра прямо за спиной феи с сухим треском вспыхнуло огромное пламя. Не алое, а ослепительное, глубокого иссиня-чёрного оттенка, словно поглощавшее каждую частицу мрака, до которой дотягивалось. Лишь один дар’рак повелевал огнём такого цвета. Военачальник, чья кровавая репутация едва ли уступала славе самого Икаруса.
Веки Эмельды затрепетали:
— Спасибо за сегодняшний вечер. — Голос налился свинцовой усталостью. — Не… говори Аэрису. — Сон сморил её почти мгновенно.
— Даже в мыслях не было, — тихо отозвался он. Бледная, пустая улыбка коснулась губ Малакая, пока он смотрел, как с черт Эмельды медленно сходит застывшая в них печаль.
Он протянул руку, заправил прядь волос ей за ухо и так и замер, прижимая ладонь к её щеке, не сводя глаз с тёмно-синих локонов, запутавшихся в его пальцах.
Между ними что-то было? Сорая всегда считала, что Эмельда вместе с тем темнокожим созданием, но то, как Малакай смотрел на неё сейчас…
Прошло немало времени, прежде чем он наконец шелохнулся. Качнув головой, Малакай тяжело поднялся и опустился на ближайшее кресло. Он пошарил в складках тёмной куртки, выудил пеплокурево, сунул его в зубы и только щёлкнул пальцами, высекая огонёк между большим и указательным, чтобы прикурить, как вдруг резко вскинул голову, уставившись куда-то вправо от себя.
Сорая видела, как он замер; черты его лица мгновенно заострились, превратившись в нечто настолько стылое и хищное, что у неё сжался желудок. Словно с него сорвали маску: вся мягкость испарилась без следа, уступив место безжалостному зверю.
Температура воздуха резко упала на несколько градусов. Никакого предупреждения не последовало: в густой тени просто вспыхнули два пылающих золотых глаза, точно пара тлеющих звёзд. Мгновением позже из мрака соткался силуэт эфириала. Он шагнул вперёд, бесшумный, как сама смерть. Взглянул на Эмельду, затем на Малакая, а потом снова перевёл взгляд на фею.
Малакай перехватил этот взор, в котором ярость вскипала подобно отступающему океану перед ударом цунами, сметающего целые деревни.
— Блядство, — сквозь зубы процедил он. — Аэрис, послушай, дружище…
Аэрис исчез с резким оглушительным треском и материализовался уже на коленях у скамьи возле Эмельды.
— Она ледяная, — прошипел он, лихорадочно смахивая волосы с её лица. Мышцы на его спине ходили ходуном, пока он торопливо осматривал её. — Мэл? Родная, ты меня слышишь?
Эмельда не разомкнула век, лишь слабо застонала и попыталась отстраниться от его ладони:
— Не хочу… чтобы ты был здесь.
Аэрис застыл.
— Ты обещал, что не… оставишь меня сегодня, но ушёл… А Малакай остался.
Малакай молча наблюдал за ними из своего кресла; огонёк пеплокурева вспыхивал ярче, когда он делал глубокие затяжки.
Казалось, Аэрису потребовалось всё его самообладание, чтобы выдавить вопрос:
— Ты что-то приняла? — И в его голосе прорезался глухой первобытный ужас, которого Сорая никак не ожидала услышать от создания столь сокрушительной силы.
Эмельда снова глухо застонала, отворачиваясь от него к спинке скамьи.
Аэрис резко обернулся. Неистовая ярость, исказившая его черты, ни капли не тронула Малакая, зато напугала Сораю до дрожи в поджилках:
— Что ты ей дал?!
Малакай вскинул ладони в притворном жесте капитуляции, хотя Сорая не сомневалась ни на миг: вздумай они схлестнуться, он задаст эфириалу жару.
— Да так, перехватил кое-что на нижних ярусах. Ты сам-то бывал там в последнее время? — Он присвистнул сквозь зубы. — Боги милосердные, у этих трущобных фей водится первосортная дурь. Это должно было просто поднять ей настроение, и я русским языком сказал ей не надираться, если уж она собирается это жрать. Но потом мы завалились в Питт, поглазели на бои, ну и… сам знаешь, в какую пьянчужку она превращается.
Сухой треск — и посреди двора возник Икарус, аккурат в тот миг, когда Аэрис подхватил Эмельду под колени и плечи, поднимая обмякшее тело на руки. Он бросил один-единственный взгляд на бесчувственную фею и вперил испепеляющий взор в Малакая:
— Что ты натворил?
Руки Малакая взметнулись вверх во второй раз — как раз когда Аэрис растворился в воздухе, унося Эмельду с собой:
— Почему все вечно считают, что проблема во мне?! Проспится — и будет как новенькая. Твою мать, она не хрустальная, ясно вам? Пора бы вам обоим перестать носиться с ней, как с писаной торбой.
При всей своей злости Икарус вовсе не выглядел удивлённым, застав фею в столь невменяемом состоянии.
— Не бойся, — раздалось у самого уха Сораи, да так близко, что она едва не подпрыгнула на месте.
Взгляд метнулся вниз: Голла стоял у её ног — точнее, его плечи и туловище; голова скрывалась прямо в каменной кладке, пока он не высунул её обратно и не улыбнулся пленнице. Так вот как он следил за ней всё это время?
— Мэл часто расстраиваться, — принялся объяснять Голла, хотя его, похоже, куда больше занимали мелкие чёрно-красные цветки, пробивавшиеся прямо сквозь каменную корку его предплечья. — Аэрис вечно занят, вот Малакай и приглядывать за ней. Потом Аэрис злиться на Малакая, а Мэл злиться на Аэриса. Пока Аэрис не принести ей подарок, тогда она прощать.
— Я тебя ни о чём не спрашивала.
— Но тебе же интересно.
— Нет, не интересно.
— Тогда перестань подглядывать.
Сорая раздражённо шикнула на создание, прогоняя его, и снова прильнула к окну. Пока она отвлеклась, Икарус тяжело опустился на скамью, где только что лежала Эмельда:
— Зачем ты вообще ей хоть что-то дал?
— Сегодня пятнадцатое, — просто ответил Малакай, словно это объясняло всё на свете.
И для Икаруса это действительно всё объяснило — если судить по тому, как медленно и тяжело ходили его желваки.
— Блядь, — прошептал он, и шёпот этот прозвучал почти рычанием. — Я забыл, что сегодня годовщина. Я был так занят этой…
— Человеческой девчонкой, — перебил его Малакай. — Я знаю. Ты только ею в последнее время и занят.
Губы Икаруса сжались в тонкую белую линию:
— И что это, по-твоему, значит?
— Просто наблюдение. — Малакай выудил ещё одно пеплокурево. На тыльной стороне его ладони вздулись вены, отчего вытатуированная там половинка бабочки казалась готовой вот-вот сорваться в полёт. Он щёлкнул пальцами, призывая пламя столь пронзительно-синее, будто заглядываешь в безоблачное небо, и протянул руку товарищу.
Икарус смерил взглядом дымящийся кончик — жест перемирия в этой их мелкой стычке — и тяжело выдохнул:
— Ты должен был напомнить Аэрису, — сказал он, беря пеплокурево в зубы. — Знаешь ведь, что он предпочитает быть рядом, когда у Мэл начинается приступ.
— Пытался, только вот его и нашего бесстрашного командира, — языки пламени заплясали по пальцам Малакая, когда тот широким жестом указал на Икаруса, — днём с огнём было не сыскать. Она плакала и места себе не находила. Ей нужна была помощь, ну я и помог. Вот и всё.
Запрокинув голову, Икарус глубоко затянулся. Он зажмурился, удерживая едкий дым в лёгких.
— Ну и где ты пропадал весь вечер? — не отставал Малакай.
— В разъездах, — отрезал Икарус; это слово вырвалось из него в клубах сизого дыма, словно пламя из пасти дракона.
Минуло долгое молчание, прежде чем Малакай спросил:
— Он давит на тебя сильнее, да? Требует копаться в её памяти?
— Копаться в мыслях девчонки, командовать его легионами, принести ему обломки Арки… Этому списку нет конца.
— И давай не забывать про Заклятие, над которым старина Рамбам заставил тебя корпеть.
Сердце Сораи испуганно затрепыхалось в груди. Что ещё за Заклятие? Какое-то оружие? Она высунулась из окна чуть дальше, жадно ловя каждое слово.
Икарус на мгновение замер. Его взгляд метнулся к Малакаю с такой резкостью, словно пиромант сболтнул то, о чём не должен был даже догадываться, затем нахмурился:
— Рамбам?
Малакай пожал плечами, осклабившись:
— Пробую новую кличку. «Рамафаэль» — язык сломаешь, больно длинно.
— Сделай милость, позови меня, когда решишь опробовать её ему в лицо. — Икарус затянулся снова, явно не собираясь развивать тему Заклятия.
Он надолго замолчал и откинул голову, глядя в каменный потолок пещеры. В его взгляде читалась давящая сосредоточенность — какая-то глухая, темная тоска, словно он больше всего на свете желал, чтобы один из тех сталактитов, нависших гибельным знамением, наконец сорвался вниз и разом избавил его от мучений.
Сорая неотрывно разглядывала его сверху. Он выглядел измождённым. В физическом смысле — да, эти тёмно-лиловые тени под глазами, которых она прежде не замечала, едва ли свидетельствовали о здоровом сне, но дело было куда глубже. Это походило на кусок дерева, который методично стесывали и скоблили долгие десятилетия.
Сорая ненавидела этот взгляд. Ненавидела то, что безошибочно узнавала его: слишком уж много чёртовых раз она видела то же самое пустое, омертвевшее выражение в собственном отражении…
Сорая отпрянула от окна, словно получив пощёчину, и судорожно втянула воздух. Что за херня? С самого первого дня в плену она только и делала, что смаковала в мыслях десятки способов прикончить его, и что теперь? Стоило ему проявить малейший намёк на то, что под рогатым шлемом может скрываться нечто чуть менее чудовищное, чем ей казалось, как она вздумала его жалеть?
Нет уж. Ни за что.
Она снова принялась мерить шагами камеру; яростный огонь вспыхнул в жилах, пока она перебирала в памяти всё, что успела о нём узнать.
Его беспощадность.
Его привязанность к Чёрной Тени.
Смерть его отца.
А затем — Эмельда, Аэрис и Малакай. Определённо близкие друзья, судя по тому, как часто они появлялись здесь.
Как и при сортировке собственных воспоминаний, она мысленно разложила каждую крупицу сведений на отдельный чертёж и расстелила их по полу.
Сорая сорвала ягоду с цветка, подаренного Голлой, перекатывая её между пальцами и методично выстраивая цепочку.
Икарус был, прежде всего, Демоном. Чудовищным порождением тьмы.
Но даже у чудовищ есть сердце.
Сорая сжала пальцы, раздавливая ягоду, и смотрела, как кроваво-красный сок медленно стекает по её большому пальцу.
Оказалось, сердце у Икаруса всё-таки было. Она видела, как оно сбивалось с ритма, когда страдала его драконица. Видела, как оно разлетелось вдребезги, пока он смотрел, как его отец испускает последний кровавый вдох и уходит из этого мира в следующий.
Ей оставалось лишь придумать, как заполучить один из этих острых, зазубренных осколков… и перерезать им его горло.