Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 28

Сорая не видела Икаруса четыре дня. Очухивается, — сообщил Голла, когда принёс ей завтрак на следующее утро после её попытки побега. Она ни о чём не спрашивала, но голем выложил всё сам и настоятельно просил её не переживать, опустив на пол серебряный поднос с горкой оладий, плошкой тёмно-зелёных, на удивление кислых ягод и солидной порцией курятины под ягодным вареньем — блюдом, к которому создание, судя по всему, питало особую слабость. Впрочем, Сорае оно тоже пришлось по душе, хотя вслух она бы в этом ни за что не призналась.
Поначалу она упивалась свалившимся покоем. После того как Икарус вламывался к ней в мысли по нескольку раз на дню в любое время суток, остаться в тишине и одиночестве было настоящим благом.
Она спала, ела, снова спала, тренировалась до седьмого пота и подолгу стояла под душем — не снимая белья и нательной майки: осторожность в этом проклятом месте лишней не бывала, — а следом простирывала под струями воды форменную куртку, штаны и армейские ботинки.
Она поклялась себе не тратить время впустую, и каждую свободную минуту между сном и едой проводила сидя на матрасе в медитации, методично укрепляя те двери в своём разуме, которые всё ещё оставались запертыми.
К исходу второго дня Сорая была свежа, полна сил и готова к тому, что Икарус неминуемо вломится в её камеру, чтобы продолжить с того места, где они прервались.
Вот только он не пришёл. Что было вполне нормально. Даже отлично, если начистоту. Лишний день передышки, чтобы набить желудок, потренироваться и укрепить ментальные барьеры, пойдёт ей только на пользу. И видит солнце, она ни капли не тосковала по той раскалывающей головной боли, которая часами не отпускала её после каждого их сеанса.
Тревога настигла её лишь на третий день. Тревога не за Икаруса — за саму себя. Разумеется, Сорая не была полевым хирургом — да и скобами его раны она стянула довольно топорно. Она вполне допускала, что он пожелает показаться собственным лекарям, чтобы гарантировать выздоровление, но целых три дня? Он явно переигрывал.
К полудню она уже начала всерьёз гадать, не решил ли он, будто подхватил какую-нибудь несуществующую ворделлианскую заразу от столь тесного телесного контакта на каменном карнизе. Большую часть того вечера она металась между едой, коротким сном и попытками выяснить, сколько минут сможет простоять в планке, прежде чем её вывернет наизнанку.
Он не может быть мёртв. Прошлой ночью она твердила эту фразу столько раз, что слова превратились в подобие колыбельной — ровно до тех пор, пока чудовищный подземный толчок не выдернул её из дремоты посреди ночи. После этого она металась по камере как заведённая, гадая, не обрушится ли сейчас вся эта толща земли им на головы, пока несколько часов спустя на пороге не возник Голла с завтраком.
Он обязан был быть живым: то, что её сердце до сих пор качало кровь, служило тому неоспоримым доказательством. Но где же он тогда, к чёрту, пропадал?
Сорая как раз обдумывала этот вопрос, пытаясь отвлечься от жжения в плечах — она стояла на руках уже чуть больше двух минут, — когда прямо над её ухом раздался гулкий бас:
— Человек кушать пора.
Судя по всему, раз уж она узнала о его существовании, Голла счёл прятки излишними и теперь считал своим долгом оповещать о трапезе, материализуясь прямиком из каменного пола или стены. В самый первый раз, когда его улыбчивая каменная физиономия вынырнула прямо из потолка, её сердце чуть не оборвалось. Теперь она почти привыкла. Честно говоря, она даже завидовала этому трюку: погрузиться в камень в одной точке и вынырнуть в другой. Обладай она той же способностью, она бы давным-давно сбежала отсюда или вовсе избежала той унизительной близости в расщелине.
Пульс Сораи подскочил от одного лишь воспоминания о том, как она сидела у него на коленях. Другого выхода не существовало. Тот карниз был слишком ничтожным для иных маневров, но угрожать ему, пока вытаскиваешь шрапнель из его грудины? Позволить собственному сердцу пуститься вскачь, когда он едва ли не рухнул ей на грудь? Глупо. Глупо. До безумия глупо.
Боги, как же она его, сука, ненавидела. Ненавидела то, как её пульс неизменно срывался на бешеный галоп в его присутствии, ненавидела то, что рядом с ним её ледяное самообладание разлеталось в прах. Икарус каким-то дьявольским образом вечно выбивал из неё это пламя — и ей жизненно необходимо научиться держать его в узде, пока этот огонь не испепелил их обоих.
Но об этом она подумает позже.
Проигнорировав Голлу, Сорая сосредоточилась на размеренном дыхании: глубокий вдох через нос, выдох через рот.
Перед тренировками она всегда сбрасывала боевую куртку, и холодный воздух темницы, который она обычно терпеть не могла, сейчас приятно остужал разгорячённые мышцы рук и груди.
По правде говоря, в отсутствие Икаруса этот маленький голем оставался её единственной ниточкой к общению. Днём и ночью он сидел рядом, пока она ела. Заявил, что таков личный приказ Икаруса: раз уж её излюбленным орудием побега стал обеденный поднос, оставлять посуду в её руках без присмотра категорически запрещалось, и Голла был обязан уносить её сразу, как только она дожуёт последний кусок.
В первое утро это бесило, но после стольких часов наедине с собственными демонами его общество оказалось далеко не таким невыносимым, как представлялось поначалу. За последние четыре дня она слишком хорошо усвоила: её собственный разум, предоставленный сам себе, становился чертовски мрачным и беспощадным местом. Так что присутствие живой души рядом скорее скрашивало часы — пусть даже эта душа и была закована в камни, способные переломать ей хребет одним взмахом лапы, не будь его рост столь таинственно усечён.
Возможно, дело было в том, что он отчасти напоминал ей Твиггса. Не металлической скорлупой, но повадками и ослиным упрямством. Сколько бы раз она ни огрызалась, ни отталкивала его и ни игнорировала, он возвращался снова и снова: неутомимо тюкал каменным пальцем по её голени, осведомляясь, не принести ли ещё добавки, не нужно ли воды или не хочет ли она просто посидеть рядом. Именно из-за этого его упрямства, убеждала себя Сорая, она и позволяла ему торчать в камере часами между приёмами пищи — он оставался крошечным напоминанием о доме.
Руки забились в неистовой дрожи. Лицо наверняка залило совершенно не красящим её пунцовым жаром, а по вискам градом катился пот, но Сорая держала стойку.
Вдох через нос.
Выдох через рот — облачко пара едва струилось в студёном воздухе.
Вдох.
Выдох.
Вдох.
Сто восемьдесят три.
Сто восемьдесят четыре.
— Человек любить картошку?
— Да, Голла, — сдавленно выдавила Сорая сквозь адское пламя, сжиравшее мышцы плеч. — Человек любит картошку. — С какого перепугу она стала называть себя «человеком», она и сама не знала.
— Какой картошка? Голла приготовить.
— Любую, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Выбирай сам.
Двести тридцать. Ровно столько требовалось отстоять, чтобы побить рекорд Терона.
Двести.
Двести один.
— С кем это ты разговариваешь?
От глубокого, властного голоса Сорая едва не выпрыгнула из собственной шкуры. К счастью, тело не подвело её окончательно: сил как раз хватило, чтобы мягко опуститься на колени, а не впечататься физиономией в каменные плиты пола.
Утерев взмокший лоб куском ткани, который она выпросила у Голлы, она обернулась: у верхней площадки лестницы возвышался Икарус. Сегодня на нём почти всё было из плотной кожи: штаны, сапоги, приталенный колет и тёмная рубаха — оба ворота были подняты достаточно высоко, чтобы надёжно скрыть те безобразные следы ожогов, которые, как она теперь знала, клеймили его горло.
Он снова выглядел измождённым — ничего удивительного после таких увечий, но Сорае с трудом удавалось заглушить едкий голос в затылке, твердивший, что у нездоровой серости его кожи и глубоких теней под глазами могла быть иная причина.
Неужели он всё это время корпел над Заклятием? Сорае пришлось едва ли не прикусить щёку изнутри, чтобы не сорваться и не задать этот вопрос вслух.
— Смотрю, во сне ты всё-таки не сдох, — вместо этого бросила она, вытесняя опасные мысли и поднимаясь на ноги. Она предполагала, что после попытки побега он станет караулить её пуще прежнего, но, возможно, в этом крылся свой плюс. Будь он рядом чуть дольше, глядишь — и случайно сболтнул бы лишнее об этом проекте. Наверняка пустая надежда, но помечтать-то никто не запрещал.
Икарус скрестил руки на груди. Взгляд его сегодня казался потухшим и пустым, однако он не спеша скользнул глазами по обнажённой коже её рук и ключиц:
— Пока нет. — Он проследил за тем, как она промокает пот на шее, и повторил: — Так с кем ты разговаривала?
Отерев кожу, Сорая швырнула влажную тряпку на пол возле тюфяка и накинула куртку. Придётся отложить душ на потом, раз уж это явление решило явить себя свету. Она затянула молнию, привычным движением защёлкнула фиксаторы под правой ключицей, проверяя надёжность бронепластины на груди, и тряхнула головой, выпуская волосы из-под воротника. Ей безумно не хватало привычной заколки, стягивавшей пучок, хотя стоило признать: лишний слой плотной ткани вокруг шеи неплохо спасал от сырого могильного холода.
Она уже собралась ткнуть пальцем в сторону Голлы, но того и след простыл. И когда только успел втянуться обратно в каменную кладку?
Качнув головой, она спросила:
— Чего тебе надо?
Икарус буравил её взглядом ещё несколько долгих секунд; его взор на мгновение задержался на тугих завитках кудрей, спускавшихся чуть ниже груди, после чего он взмахом магии распахнул железную дверь камеры:
— Мы уходим.
Хотя вряд ли на свете существовали слова слаще этих, Сорая опешила:
— Чего-чего?
На лице Икаруса проступило искреннее недоумение:
— Ты хочешь сказать, что внезапно прикипела душой к этой дыре?
— Нет, — огрызнулась она, пусть даже в голосе прозвучало слишком много спеси, чтобы звучать убедительно. — Просто после событий прошлой недели я рассчитывала, что уже вовек отсюда не выйду.
— Если тебя это утешит, в обычных обстоятельствах так оно и было бы. Однако подвернулась непредвиденная возможность, требующая моего личного присутствия. А поскольку тебя, очевидно, нельзя оставить без присмотра ни на минуту, чтобы ты не устроила побег, ты отправляешься со мной. Так я смогу продолжать обыскивать твою память по мере необходимости.
— Зачем? — Сорая подавила рефлекторное желание терануть кастетом по бедру. Хоть она только что и размышляла о том, что близость к Икарусу поможет выведать тайны Заклятия, всё это выглядело слишком уж подозрительно гладко. — Разве ты не можешь просто перемещаться сюда фазовым переходом в свободную минуту и копаться в моей голове сколько влезет?
— Фазовые переходы работают не совсем так. Мне необходимо либо видеть конечную точку пути своими глазами, либо знать место настолько хорошо, чтобы удерживать в сознании его кристально чёткий образ.
— И что случится, если образа не будет?
— Ничего хорошего. Да и скакать фазовыми переходами туда-обратно на дальние расстояния столь часто сразу после ранения — затея паршивая. — Отступив на шаг, он указал на каменные ступени за своей спиной: — Прошу.
Какая-то упрямая часть её естества — та самая сторона монеты, которая неизменно выпадала орлом всякий раз, когда он оказывался поблизости, — требовала намертво врыться каблуками в пол. Это наверняка западня, ведь так? Расплата за бойню на кладбище боевых машин, а затем — за ту пещеру? Он ни за что не спустил бы ей подобное с рук без возмездия.
Но обещание выбраться из этой камеры и увидеть хоть что-то, кроме осточертевших каменных стен и старого железа…
Внимательно изучая его лицо в поисках малейшего признака подвоха, Сорая осторожно двинулась через порог. Она едва ли не ждала, что её шарахнет электрическим разрядом или она на полном ходу впечатается носом в один из его защитных барьеров, однако, к её удивлению, ничего не произошло.
Она едва успела перешагнуть каменную притолоку, как его пальцы сомкнулись вокруг её локтя, и… о, они уже спускались по лестнице.
На этот раз разглядеть обстановку оказалось куда проще. Сорая методично брала на заметку всё то, что упустила прежде, когда была либо слишком дезориентирована, либо чересчур зациклена на побеге: кушетку из тёмной кожи под окном второго яруса, несколько красивых каменных столиков высотой до бедра с миниатюрными скульптурами или вазами, полными тёмных лепестков — большинство из них оплетали длинные побеги похожих на плющ тёмных лоз, спускавшихся вдоль ножек к самому полу, словно пытаясь дотянуться до плит.
А вот картины поставили Сораю в тупик.
Все они явно вышли из-под кисти одного и того же мастера: одинаково широкие, размашистые мазки, глухая тёмная палитра и размытый алый круг в правом верхнем углу каждого полотна, напоминавший отпечаток донышка кружки или кубка, но Сорая тщетно пыталась нащупать в них хоть какую-то общую мысль.
Миновав полутёмную площадку, упиравшуюся в массивные двустворчатые двери, Икарус вывел Сораю во внутренний двор. Там, на железных стульях прямо под зарешеченным окном темницы, сидели Малакай, Эмельда и Аэрис. Эмельда оторвалась от разливания чая по трём чашкам на круглом столике и одарила Икаруса мимолётной улыбкой. Её взгляд скользнул по Сорае и тут же испуганно метнулся прочь.
Малакай же, напротив — хоть они с Сораей прежде никогда и не сталкивались лицом к лицу, — осклабился в широченной белозубой ухмылке и весело помахал рукой, когда они проходили мимо.
Как и на Икарусе, на мужчинах не было доспехов. Малакай выбрал простую белую рубаху с тремя расстёгнутыми верхними пуговицами и тёмный кожаный жилет столь глубокого синего оттенка, что тот казался почти чёрным. Аэрис же кутался в свои привычные траурно-чёрные одежды; почти всё его лицо скрывалось в глубокой тени капюшона, за исключением золотых глаз, ровно тлевших из самой гущи мрака.
То, как это трио чинно сидело посреди двора и пило чай, выглядело настолько дико, что Сорая едва не поперхнулась собственной слюной. Разумеется, жизнь здесь не сводилась к одной лишь бесконечной войне и всему тому аду, что за ней тянулся, — и всё же зрелище казалось сюрреалистичным.
Икарус никак не отреагировал на друзей.
Когда Аэрис вперил в неё взгляд, Сорая выдержала его лишь пару секунд, после чего опустила глаза в пол. В этом пристальном сиянии золотых зрачков таилось нечто настолько пугающее, что хотелось забиться в дальний угол и запереть дверь на все задвижки — напасть, от которой Эмельда явно не страдала, судя по безграничному обожанию на её лице, когда она протягивала ему дымящуюся чашку.
— Не скучайте, голубки, мы скоро, — окликнул их Малакай, взгромоздив сапоги на край стола. — Сейчас закончим наши скромные посиделки и сразу к вам.
Едва заметно мерцая крыльями, струившимися в свете факелов подобно расплавленному золоту, Эмельда вручила Малакаю его кружку и звонко шлёпнула ладонью по его ногам:
— Я не собираюсь повторять это снова. Никаких сапог на мебели.
Малакай расплылся в улыбке, шутливо подался вперёд, клацнув зубами прямо перед её носом, и послушно спустил ноги на каменные плиты.
Эмельда покачала головой и возвела очи горе, словно моля сталактиты даровать ей терпение, после чего оправила рубиновую вышивку на своём тёмно-алом платье, опустилась на стул и откусила кусочек булочки.
Если между Аэрисом и Малакаем после событий прошлой недели и тлела какая-то вражда, теперь она казалась полностью исчерпанной. Хотя как такое было возможно, учитывая, что Малакай не спускал глаз с каждого движения Эмельды, Сорая ума приложить не могла.
Она тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Не её дело. Особенно сейчас, когда она понятия не имела, куда её волочёт Икарус.
Он провёл её мимо фонтана, затем мимо оранжереи, забитой цветами с тёмными лепестками, и обогнул замок сбоку — туда, где прямо на камнях безмятежно спала исполинская груда чёрной чешуи и чудовищных крыльев.
О нет. Нет. Нет. Ни за какие коврижки.
Опытный солдат или нет, но ледяной первобытный ужас шибанул по венам Сораи так, словно его вкололи иглой. Она затормозила настолько резко, что руку едва не вырвало из сустава, когда натянувшийся локоть заставил остановиться и самого Икаруса:
— Ты не можешь говорить это всерьёз.
Он вопросительно вздёрнул бровь:
— Что-то не так, человек?
— Ты совсем с катушек слетел, если думаешь, будто я по доброй воле залезу на спину Чёрной Тени.
Складка легла между его бровей:
— Чёрной Тени?
— Мы так зовём твоего дракона. — Произнесённое вслух, имя прозвучало нелепо.
Судя по всему, ему эта кличка тоже пришлась не по душе: он выпустил её локоть и отрезал:
— Её зовут Серона.
От звука его голоса драконица приоткрыла глаза. Огромная тварь — точнее, она, как выяснилось, — оторвала морду от камней, и низкое, довольное урчание вырвалось из-за рядов исполинских зубов, когда Икарус шагнул вперёд и погладил её чешуйчатую челюсть.
Звук резко оборвался, стоило драконице чуть повернуть голову — казалось, лишь для того, чтобы подставить хозяину под ласку другой зудящий участок чешуи, — и Сорая оказалась прямо в поле её зрения.
Губы Сероны вздернулись в угрожающем оскале.
Икарус провёл ладонью под челюстью твари точно так, как успокаивают норовистую лошадь. Он заговорил с ней вполголоса, напевно, почти как убаюкивают колыбельной, но драконица, казалось, униматься не желала.
Дикий ужас парализовал каждое нервное окончание в теле Сораи, когда чудовище медленно двинулось в её сторону. Намертво оцепенев от страха, она воззрилась на Икаруса — тот наблюдал за происходящим с выражением искреннего, тихого изумления.
«Стой смирно», — беззвучно одними губами велел он; движение было настолько неуловимым, что она едва его разобрала. — «Без паники».
— И как, по-твоему, я должна сохранять спокойствие, когда эта махина прёт на меня с явным намерением почистить моими костями зубы?! — свистящим шёпотом выдавила Сорая аккурат в тот миг, когда волна невыносимого, удушливого жара ударила ей в лицо.
Как Икарус умудрялся постоянно находиться рядом с этой бестией, Сорая представить не могла. Казалось, вся влага в её теле прямо сейчас закипает и обращается в пар от одной лишь близости зверя.
Драконица подступала всё ближе и ближе; весь воздух разом вышибло из лёгких Сораи, когда горячая морда со всего маху ткнулась ей прямо в живот.
Она попыталась отпрянуть, разорвать дистанцию; кровь оглушительно колотилась в висках и груди, но тварь неумолимо наступала — и вот уже лопатки Сораи вжались в глухую стену замка, а гигантская пасть завибрировала от утробного рыка. Ну всё. Вот он, тот самый миг, когда она пойдёт на корм дракону.
О, её призрак позаботится о том, чтобы Икарус вовек не узнал покоя после такого. Она знала, что он безжалостный ублюдок. В тех пещерах они заключили некое подобие перемирия, но позволить спасти себе жизнь лишь затем, чтобы пару дней спустя скормить спасительницу своей зверюге?.. Какая же он мразь.
Дрожащими руками Сорая с размаху врезала ладонью по чешуйчатому носу драконицы, пытаясь отпихнуть морду. Чешуя оказалась далеко не такой раскалённой, как ей чудилось: скорее напоминала нагретые солнцами за долгий день валуны, нежели бушующее пекло.
Явно не оценив того, что её толкают, драконица с силой боднула девушку в ответ. Сорая зажмурилась до белых кругов перед глазами, уверенная, что сейчас её раздавят в пыль…
А затем всё исчезло. Давление. Жар. Исполинские челюсти, готовые перекусить её надвое. Всё разом сошло на нет.
Земля под ногами снова едва заметно вздрогнула, и когда Сорая наконец набралась смелости распахнуть веки, драконица уже неторопливо шагала прочь, возвращаясь к Икарусу. Тот смотрел на чудовище снизу вверх с… Что это было за выражение на его лице? Она не могла разобрать. Знала лишь, что оно делало его моложе. Стесывало часть его острых, колючих граней, превращая во что-то более мягкое. Быть может, даже отчасти человечное.
— Она никогда прежде так не делала, — в его голосе прозвучало нечто похожее на затаённую грусть.
— Не делала… чего? — Боги милосердные, Сорая едва могла протолкнуть воздух в лёгкие.
— Не проявляла нежности ни к кому, кроме меня.
Сорая издала сдавленный, прерывистый смешок:
— Это была… нежность?!
— Ты ведь всё ещё дышишь, разве нет? — Икарус снова провёл ладонью по чешуе на шее драконицы. — Она никого к себе не подпускает. Даже Рамафаэля.
— Ну да, она прямо лучилась нежностью, когда пару дней назад пыталась оттяпать мне голову. — Или в этих глубинах это считалось нормой проявления чувств? Сорая уже ничему бы не удивилась.
— Чья бы корова мычала. Когда тебе страшно, ты огрызаешься вдвое яростнее неё.
Страшно. От этого слова Сорая прищурилась, вперив в него подозрительный взгляд:
— Ты хочешь сказать, будто это чудовище, — она широким жестом указала на громадину рядом с ним, — эта исполинская огнедышащая ящерица, которая при желании может выковыривать мои останки из зубов, боится меня? С какой ещё стати?
Глаза Икаруса медленно скользнули по её лицу:
— С какой, действительно… Богоубийца.