Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 30

Следующие три дня выдались странными.
Сорая просыпалась оттого, что Голла ставил поднос с завтраком на край постели — он объявился на следующее же утро после её с Икарусом прибытия и, насколько она могла судить, мелкий зверёныш вовсе не собирался возвращаться в замок в ближайшее время.
Каждое утро он усаживался рядом с ней на балконе, пока она ела. Она слушала, как он перечисляет дюжину способов, которыми планирует готовить для неё картошку на этой неделе, раз уж выведал её вкусы, после чего голем бесследно исчезал вместе с опустевшим подносом и столовыми приборами. Иногда он не объявлялся вплоть до самого обеда. Иногда оставался сидеть подле неё, пока она медитировала, тренировалась или безуспешно выискивала лазейку наружу из своей новой клетки.
До сих пор поиски не принесли ровным счётом ничего.
Она спала куда крепче благодаря новой мягкой постели, а теперь, имея замок на двери, наконец набралась смелости принять нормальный душ — хотя в первый раз продержалась под горячими струями от силы секунд двадцать: нервы взяли верх, и она наспех натянула одежду прямо на мокрое тело, до смерти боясь, что щеколда окажется ненадёжной и Икарус вломится в комнату в миг её абсолютной уязвимости.
Глупая паранойя, как выяснилось довольно скоро. Хотя она бы безбожно солгала, заявив, будто сердце не ухнуло в пятки, когда в тот самый первый раз она вышла из уборной в клубах горячего пара и обнаружила Икаруса неподвижно сидящим в кресле и в упор буравящим взглядом дверной проём.
Он смерил её странным взором, скривив лицо в гримасе брезгливости при виде мокрых прядей, с которых вода капала на её плечи, а затем привычным движением магии припечатал её к стене и полез перебирать воспоминания.
На второе утро она выдержала под струями уже секунд сорок пять. А когда стало кристально ясно, что Икарус не испытывает ни малейшего намерения или желания лицезреть её нагишом, окончательно расслабилась и перестала торопиться.
Служебные обязанности уводили Икаруса прочь на долгие часы. Он объявлялся в покоях набегами в течение всего дня, обычно заставляя её вздрагивать от неожиданности посреди тренировок, за едой или, упаси солнца, когда она просто тупо пялилась в потолок. Убедившись, что пленница всё ещё дышит и не замышляет очередной дерзкий побег — хотя дотошный ублюдок приложил все мыслимые усилия, чтобы свести эту вероятность к абсолютному нулю, — он растворялся во тьме без единого слова, как правило, аккурат за миг до того, как Сорая успевала запустить ему в голову чем-нибудь тяжёлым.
Он никогда не ел в их комнате, а по ночам возвращался в предрассветные часы, когда она, по его расчётам, уже давно должна была крепко спать.
Большую часть времени он даже не утруждал себя дверью, и она понимала, что он вернулся, лишь услышав глухой шум воды, хлещущей по каменным плитам в душевой.
Он перетряхивал её память трижды на дню. К счастью, ментальные щиты держались достаточно стойко, позволяя ему взламывать не более одной двери за сеанс, но скорость его продвижения внушала неподдельную панику. Из-за того, что ей пришлось спрятать на самое дно всё, что касалось действующих военных баз или фрагментов Арки, они неслись сквозь её прошлую жизнь с пугающей стремительностью.
Они подобрались уже к событиям первого года после вторжения — и хотя Сорая была до смерти признательна судьбе за то, что ей не пришлось слишком долго вариться в мучительной бездне скорби после гибели отца, внутри крепла тревога: запас будничных, безопасных воспоминаний для живого щита грозил иссякнуть куда раньше, чем она будет готова нанести удар.
Она перенесла сюда свой прежний казарменный распорядок: когда не тренировалась и не выстраивала воспоминания заново, Сорая просиживала часы на балконе, наблюдая за тщетными попытками фей проломить обшивку Астро-Храма, и скрупулёзно картографировала окрестности, вычерчивая в памяти детальный чертёж Улья к тому моменту, когда представится новый шанс бежать.
А этот шанс обязательно появится. Нужно лишь быть во всеоружии.
Сколько бы она ни прислушивалась, ни единого упоминания о Заклятии в коридорах не звучало. Она прикинула с десяток вариантов, как невзначай ввернуть это слово в разговор с Икарусом, чтобы отследить его реакцию, но вовремя отмела эту затею. Как ни горько было признавать, он был дьявольски умён и непременно принял бы драконовские меры предосторожности, заподозри он её в слежке. Единственным верным путём оставалось прикидываться круглой дурой и подмечать малейшие зацепки.
Главным плюсом такой высоты оставалось то, что чертить мысленную карту отсюда было куда удобнее. Сидя по-турецки на каменном полу балкона, Сорая мерно втягивала воздух, концентрируясь на ровном покалывании в груди вместо тупой головной боли, неизменно пульсировавшей в висках после утреннего вторжения Икаруса, и внимательно изучала цепочки фей, тащивших всевозможный инструмент к узкой полоске серого неба высоко над головой.
Магический барьер уже развернули — об этом свидетельствовали сполохи красного света, время от времени пробегавшие по краям Разлома, — но наблюдать за возведением сторожевых застав под ним было на редкость познавательно.
Большинство из тех, что Сорая видела прежде, врубались прямо в монолитные скалы, однако из-за особенностей рельефа Иллиека феи сплетали мостки из лоз и древесных стволов, выводя целые висячие тракты к главной галерее, перекрывавшей Разлом от одного края до другого.
В день её прибытия пролом зиял широким круглым колодцем, больше напоминавшим провал в бездну, но вскоре сомкнулся в узкую, длинную расщелину вдоль свода пещеры.
Сорая как раз наблюдала за тем, как четверо фей на земле ожесточённо спорят о том, как сподручнее перетащить тяжеленный механизм, смахивающий на буровую установку, когда прямо из камня возле её армейского ботинка вынырнул металлический поднос.
Она едва сдержала улыбку, потому что на счёт три, два, один…
Камень с шуршанием теранулся о камень, и на свет показалась голова Голлы; нижняя половина его туловища оставалась единым целым с полом:
— Ужин, — возвестил комично-густой бас из глубин каменного рта.
— Спасибо, не хочется.
Голла тяжело вздохнул:
— Человек кушать, пожалуйста, — повторил он, точь-в-точь как ворчливый дед, чей капризный внук наотрез отказывается доедать варёный горох.
— А если человек не голоден?
— Человек всегда голодный.
Грубо. Но чертовски правдиво.
Со вздохом Сорая развернулась, чтобы оценить сегодняшнее меню. Запах жареного пирога с мясом, гарнир из густо-фиолетовой картошки — какая неожиданность — и тонко нарезанные ломтики сыра. Она потянулась за куском, но голем бережно хлопнул её по пальцам лапой. Она вперила в него возмущённый взгляд:
— Я думала, ты пришёл меня кормить?
Он поднял каменную ладошку:
— Терпение. — Голла зажмурился, мучительно напрягаясь всем телом, пока прямо на макушке его черепа не распустился цветок — лилия с красно-чёрными лепестками. Он бережно ссадил бутон на край подноса и отступил на шаг назад с видом первобытного триумфатора.
Сорая подцепила ломтик сыра и отправила в рот. Вкус оказался чуть более дымным, чем у того, что подавали на поверхности, но вполне сносным. Она взяла ещё один:
— Сколько тебе лет, Голла?
— По человечьим годам — пять и пять.
Сорая замерла с сыром у самых губ. Пятьдесят пять? Понятно, что о его народе она знала не так уж много, но всё же…
— Это… много по меркам големов?
Голла отвлёкся. Поманив камни из стены, он придирчиво выбрал два круглых гладких голыша и водрузил себе на плечи, сделавшись похожим на воина в миниатюрных наплечниках:
— И да, и нет. Голла взрослый, если человек про это спрашивает.
Вот как. Судя по его манере речи — не говоря уже о габаритах, — она дала бы ему куда меньше:
— Тогда почему ты такой крошечный?
Светящиеся красные угли глаз Голлы сузились в щелочки:
— А ты чего такая длинная?
— Да не кипятись ты своими булыжниками, просто любопытство. Я таких, как ты, раньше никогда не видела, вот и всё.
Голла развернулся и пытливо вгляделся в её лицо. Удовлетворившись увиденным, он опустился на плиты:
— Случайность, когда Голла вылуплялся. Застрял вот так теперь.
— Какая ещё случайность?
Он мотнул каменной головой:
— Неважно. Голле нравится быть маленьким. Значит, можно жить в замке с Икарусом, Эмельдой, Малакаем и Аэрисом. И с Сероной… хотя она Голлу не очень любит. Пытается сожрать иногда, но Голла не в обиде. Она его полюбит потом. И человек тоже полюбит.
Сорая растерялась, не зная, что ответить — как случалось почти всегда рядом с этим нелепым созданием:
— Я не то чтобы тебя не люблю, Голла, просто… — Просто каждый сородич из его племени, попадавшийся ей на пути, норовил раздавить её, точно назойливую мошку? Или то, что последние пятнадцать лет жизни она зубрила все мыслимые способы расколотить таких, как он, на куски?
Голла осторожно похлопал её по бедру, и впервые за всё время она не отдёрнула ногу от его прикосновения:
— Голла понимать. Голла тоже думал, что люди страшные, пока тебя не встретил. Трудно понять, что кто-то не плохой, если всю жизнь от него убегать. Всё ладно. Голла умеет ждать. — Он расплылся в лучезарной улыбке, но та мгновенно увяла, стоило его взгляду метнуться вниз.
Заинтригованная столь резкой переменой в этом вечно неунывающем существе, Сорая проследила за направлением его взгляда — туда, где у подножия Астро-Храма ссорилась группа фей с мохнатыми крыльями.
Кровь мгновенно заледенела в её жилах при виде предводителя: рослого бойца с изогнутым стальным лезвием, торчащим из культи правого плеча вместо предплечья:
— Кто это?
— Мортис, — едва слышно выдавил Голла. — Он второй после Мораны. И муж её. — Он поднял поднос и переставил ей на колени: — Знаешь его?
— Да. Я его знаю.
— Ты притихла, — заметил Икарус ближе к вечеру, оторвавшись от взлома очередной двери в её разуме и бросив взгляд через плечо. Сегодня на нём были боевые доспехи.
Сорая привалилась спиной к каменной стене, скрестив лодыжки:
— Я думаю.
— Прекращай.
— С чего бы? Тебя это нервирует?
Вместо ответа Икарус резко крутанул кистью. Дверь сокрушительно лопнула, разлетаясь каменным крошевом, и густой пар, алый, точно свежая артериальная кровь, хлынул наружу, затапливая весь коридор.
Ладно… Вот это было что-то новенькое.
Икарус бросил на Сораю ещё один ледяной взгляд через плечо и скрылся в клубящихся испарениях. Она тотчас шагнула следом.
Сперва сквозь туман проступили тусклые факелы, вбитые прямо в наклонную скальную стену, а затем — узкий каменный карниз с отвесным обрывом по левую руку.
— Это застава? — спросил Икарус.
Учитывая, что подобную практику свернули много лет назад, эти сведения не несли в себе никакой угрозы для сопротивления, но Сорая всё равно предпочла промолчать.
В первые годы войны Командование постановило как можно чаще выводить новобранцев в поле — для получения «живого боевого опыта», чтобы они привыкали и к врагу, и к этому новому миру, который выглядел точь-в-точь как их собственный, но больше им не принадлежал. Чем опытнее становился кадет, тем рискованнее были вылазки, но для юных ворделлианцев заброшенные сторожевые заставы вроде этой служили привычной отправной точкой.
Когда взрослая Сорая привалилась к пологой каменной стене, Икарус замер бок о бок с ней. Они молча наблюдали за тем, как из багровых испарений показалась её детская копия: одетая во всё чёрное, с одной длинной золотистой косой, мерно хлеставшей из стороны в сторону при каждом робком, крадущемся шаге девочки.
— Маловата ты для передовой, не находишь? — В голосе Икаруса прозвучало едва уловимое, но неподдельное недоверие.
Сорая снова оставила его слова без ответа. Она смотрела, как её юное воплощение крадётся по каменному карнизу: зелёные глаза прищурены от предельной концентрации, взгляд цепко сканирует каждое укрытие — ровно так, как учила мать.
Девочка добралась до места, где железный потухший факел был обмотан белым платком с ворделлианской солнечной печатью. Набрав в грудь побольше воздуха, юная Сорая потянулась к ткани…
И замерла.
Она резко отдёрнула руку; детское круглое личико перекосило от паники, когда она вгляделась в туман, сквозь который только что прошла сама. Клубы испарений взметнулись вихрем, и девочка успела пригнуться в последнюю долю секунды, прежде чем закованный в лёгкую броню Терон со свистом рассёк воздух прикладом солнцевинтовки у самого её носа.
Со смехом она ушла из-под удара, закружившись вокруг него, а затем дёрнула его за руку, стоило мальчишке потянуться к тому самому платку, который она секундой ранее собиралась сорвать со стены:
— Нет! — зашипела она, задыхаясь от усилий удержать его на месте. — Я первая его нашла! Ищи себе другой!
Они яростно барахтались ещё несколько секунд — неловкие, неуклюжие, словно новорождённые оленята, едва научившиеся держаться на ногах, — пока Сорая ловким приёмом не опрокинула Терона на спину и не выхватила заветный кусок ткани.
С торжествующей ухмылкой она крутанулась на пятках и вскинула платок над головой:
— Я победила!
— Так нечестно! — простонал Терон, продолжая валяться на камнях. — Ты мне подножку подставила! — Он вскочил на ноги, демонстративно отвернувшись, чтобы скрыть обиженно надутые губы, и подошёл к выбитой на стене руне в паре футов от них, разглядывая её с той же яростной миной, с какой обычно корпел над домашними заданиями по географии: — Это те самые переключатели, о которых говорила твоя мама? Которые запечатывают Разломы, чтобы наш воздух не просачивался вниз?
— Ага, — негромко отозвалась юная Сорая. Встав у него за спиной, она окинула взглядом заново сросшуюся породу свода, нахмурившись при виде бледной полосы камня там, где раньше зиял проход в их мир. — Эту щель, должно быть, закрыли уже давно. Мама говорит, когда они работают, то светятся красным, и в них встроены двухминутные таймеры: они начинают мигать, чтобы дар’рак успели натянуть шлемы или вовремя поднять защитный купол. — Пятнадцатисекундное предупреждение, как они выяснят позже, хотя самой Сорае так и не довелось увидеть этот механизм в действии.
Хмыкнув, Терон заулыбался и шутливо пихнул Сораю локтем в бок:
— А тебе слабо до неё дотронуться?
Девочка уставилась на него круглыми глазами:
— Ты вообще хоть слово из того, что я сказала, слушал?
— Да брось ты. В ней наверняка и магии-то никакой не осталось.
— Не буду, — отрезала юная Сорая. — И нам правда пора возвращаться.
Икарус тут же попытался скрыть реакцию, но его брови невольно сдвинулись к переносице, когда Терон с довольным оскалом сгреб девочку за талию, оторвал от земли и потащил ближе к руне, пока маленькая Сорая молотила кулачками по его предплечьям, заливаясь звонким смехом и требуя немедленно поставить её на место.
Стоя у стены, взрослая Сорая не смогла сдержать слабой, щемящей улыбки. Рядом с Тероном жизнь когда-то казалась такой же естественной и лёгкой, как дыхание. Долгие годы она свято верила, что он навсегда останется в её судьбе — что они всегда будут вот такими: смеющимися, играющими, свободными от груза всего сущего.
Вполне закономерно, что именно Норин растоптала эту иллюзию.
Лицо матери казалось столь же беспощадным и холодным, словно его вытесали из окружавших их зазубренных скал. Она шагнула из испарений с безупречно прямой спиной; волосы были затянуты в ту самую тугую, безжалостную косу, которую Сорая со временем возненавидела всем сердцем:
— Вам двоим война кажется забавой?
Сорая видела, как Терон и её детская копия мгновенно отпрянули друг от друга, густо залившись краской, точно пойманные с поличным невинные дети. Но этот вопрос — простой, хлещущий, как пощёчина, — свернулся в желудке взрослой Сораи кислым ядом. Даже сейчас её тело рефлекторно одеревенело; она так резко втянула воздух сквозь зубы, что Икарус не сдержался:
— Что с тобой?
Сорая не смогла выдавить ни звука. Каждая мышца обратилась в камень. Мать произнесла эти слова лишь однажды за всю её жизнь. А значит, это воспоминание… О боги…
Паника вспыхнула в груди зажжённой спичкой, рассыпая обжигающие искры по венам. Сорая едва ли не со всех ног метнулась назад, к распахнутому дверному проёму, который привёл их сюда…
Икарус перехватил её за локоть прежде, чем она успела добежать:
— Да что с тобой, чёрт возьми, такое?! — рявкнул он, силой утягивая её назад.
— Пусти меня! — Сорая вцепилась ногтями в его запястье, отчаянно пытаясь разжать пальцы, но его хватка была железной. — Я не могу здесь находиться! Пусти, пожалуйста! — На последнем слове её голос предательски сорвался в сиплый стон. Пальцы Икаруса разжались.
Она рванулась вперёд, не заботясь о том, пойдёт ли он следом или останется на месте — лишь бы выбраться отсюда на хрен…
Дверь с оглушительным грохотом захлопнулась прямо перед её носом. А затем растаяла в пустоте, не оставив и следа.
— Нет! Вернись!
Дверь не вернулась, и Сорая обернулась назад как раз вовремя, чтобы услышать резкий голос матери:
— Вы хотите сражаться на этой войне? Хотите помочь нам вернуть наш мир и сделать его прежним?
То, с какой истовой, детской готовностью её маленькая копия закивала в ответ, отозвалось в груди взрослой Сораи физической болью. Бедная дурочка понятия не имела, что сейчас произойдёт.
Норин вскинула правую руку — металл её доспеха тускло блеснул в испарениях — и коротко бросила приказ в наруч.
Послышались тяжёлые шаги: другой ворделлианский солдат выволок на каменный карниз мужчину из расы дар’рак в изодранных лохмотьях.
Ему было от силы лет двадцать. Мертвенно-бледный, с сальными тёмно-зелёными волосами, казавшимися почти чёрными, когда они свисали грязными прядями до самого подбородка. И теперь, когда Сорая своими глазами видела агонию отца Икаруса, она не могла не задаться вопросом: а не была ли та сочащаяся серая гниль у рта пленника вовсе не боевой раной, а первыми признаками вцепившейся в него Пагубы?
Сорая смотрела, как её маленькая копия во все глаза разглядывает пленника. Видела, как мать протянула девочке вороненый пистолет — без единого намёка на тлен, зелень или бронзу, совсем новенький — и сухо скомандовала:
— Застрели это.
Взгляд маленькой Сораи в ужасе метнулся к матери. Неподдельный, запредельный страх на детском лице заставил напрячься даже стоявшего рядом взрослого Икаруса:
— Что?..
Глаза Норин оставались пустыми, омертвевшими стекляшками, когда она указала стволом на парня, взиравшего на них снизу вверх с единственным чувством в воспалённых глазах — с первобытным ужасом:
— Застрели это.
Заметив колебания девочки, пленник сорвался на сдавленные мольбы:
— Умоляю вас… Я не солдат. Я никому не причинил зла. У меня… у меня семья.
Маленькая Сорая посмотрела на пистолет в своих руках, затем снова перевела взгляд на мужчину:
— Я не могу.
Губы Норин сжались в нить:
— Почему?
Девочка судорожно сглотнула; в её зелёных глазах заблестели слёзы:
— Потому что… он просто стоит. Он ничего не сделал. — И не смог бы сделать, даже пожелай он этого всей душой: полосы желтоватого Света, намертво стягивавшие его запястья, были «Узами», начисто выжигавшими любые крупицы силы, ещё пульсировавшие в его жилах.
Презрительный, ядовитый смешок Норин заставил вздрогнуть обеих Сорай — и взрослую, и маленькую:
— Ах вот как? Ты думаешь, всё так просто? Полагаешь, раз эта тварь ещё не успела нанести удар, она оставила бы тебе жизнь, поменяйся вы местами? Думаешь, оно не перережет тебе глотку в ту самую секунду, как выпадет шанс? Они все одинаковые, Сорая. И тебе давно пора это уяснить.
Норин чеканным шагом подошла к пленнику. Несколько быстрых нажатий клавиш на её наруче — и «Узы» со звоном осыпались с его запястий. Воздух едва слышно зазвенел от пробудившейся магии — стылой силы, которую он теперь мог выпустить на свободу, лишённый сковывающего ошейника. Но ему не дали и доли секунды: Норин вызвала серповидное лезвие косы из своего наруча и одним выверенным, безжалостным взмахом начисто отсекла ему левую ногу выше колена.
Парень рухнул на камни с душераздирающим, нечеловеческим визгом. Терон в ужасе отшатнулся назад, а маленькая Сорая так и застыла на месте; неописуемый, сокрушительный кошмар читался в каждой черточке её перекошенного лица. Оружие в детских руках заходилось мелкой дрожью.
— Стреляй, — повторила Норин, и в голосе не дрогнула ни единая нота.
Взрослая Сорая смотрела, как её юное «я» судорожно мотает головой — тугая золотая коса хлестала по плечам от этих быстрых, панических движений. Слеза обожгла щёку ребёнка:
— Я… не могу.
Норин шагнула к ней со спины ровно в тот миг, когда искалеченный парень пополз по камням — не прочь от них, а прямо на Сораю.
Девочка попыталась отпрянуть, броситься наутёк, но железные руки матери уже намертво обхватили её хрупкое тело, силой вздергивая детские руки и наводя дуло пистолета прямо на медленно подползающего к ним человека.
— Если ты не пристрелишь эту тварь, оно убьёт тебя, — с ядовитой яростью выплюнула Норин на ухо дочери. — Затем прикончит Терона, а следом — меня. Ты этого хочешь?!
— Нет! — Маленькая Сорая отчаянно забилась в тисках матери, сдирая ногти в попытках вырваться, но хватка Норин была нерушима. — Я не могу… Он… он же…
— Оно, Сорая, а не он! И это не имеет никакого значения! Все они — чудовища! Ты видела, что они сделали с твоим отцом! Что сотворили с Бертоком! Вот их истинная суть! Вот то, чем они упиваются!
— Я не могу! — Слова едва пробивались сквозь надрывные, захлёбывающиеся рыдания. — Пожалуйста, мама, не заставляй меня!
А парень на полу продолжал ползти всё ближе и ближе. И её крики едва ли могли заглушить отчаянный звериный рык и проклятия, нескончаемым потоком хлеставшие из его захлёбывающегося кровью рта.
Рядом со взрослой Сораей Икарус стоял не шевелясь, словно высеченный из обсидиана:
— Сколько тебе здесь лет?
Ответ Сораи прозвучал надтреснуто и хрипло:
— Двенадцать.
Всё ещё хрипло рыча, всё ещё волоча себя по неровным камням, раненый вскинул руку — то ли для атаки, то ли моля о помощи, маленькая Сорая не знала; она видела лишь, что он подбирается всё ближе, а из железных объятий матери не вырваться, и о боги, какой же слепой ужас плескался в её собственных глазах.
Её ботинки беспомощно скользили по каменному крошеву, не в силах сдвинуть державшую её Норин ни на дюйм. Мужчина судорожно вцепился в ноги девочки, пытаясь подтянуться повыше, и взрослая Сорая заметила, как слегка расширившиеся глаза Икаруса — точно его самого в равной степени ужасало происходящее — метнулись к ней, пока её пальцы рефлекторно сжимали собственное правое бедро. То самое место, куда зазубренные когти того бедолаги впились столь отчаянно, что синяки не сходили ещё долгие недели.
Крики. Бесконечные крики. Сплошной визг.
И взрослая Сорая не смогла сдержать судорожной дрожи, когда сухой, оглушительный грохот выстрела разорвал воздух над карнизом. Не смогла не зажмуриться до белых кругов перед глазами от последовавшего за ним влажного, тяжелого шлепка, не сумела удержать слезу, скатившуюся по щеке в наступившей следом могильной тишине.
— Вот и всё, — произнесла наконец Норин, и её голос сочился ледяным триумфом. — Не так уж это было и сложно, верно?
Сорая слышала, как мать отступает во тьму, и по мере того, как воспоминание начинало таять, она приоткрыла один глаз: успела лишь мельком уловить бледного юного Терона, вжавшегося спиной в каменную стену, и собственную детскую копию, погребённую под безжизненным телом мужчины дар’рак — девочка истошно кричала, пока сизый пороховой дымок струился из рваной дыры, пробитой ею в его груди, — прежде чем мир окончательно провалился в темноту.
Сорая со всего маху рухнула на твёрдый каменный пол их норы. Она судорожно ловила ртом воздух: лёгкие горели огнём, в висках молотил бешеный набат — привычные последствия их ментальных сеансов.
Однако черепную коробку на этот раз прошило вспышкой боли куда более жестокой, чем обычно — словно дюжина тупых игл со скрежетом полоснула по мозгу изнутри. Она зажмурилась и прижалась лбом к плитам: почти ледяной камень приятно остужал пылающую кожу. Но даже в такой прижатой позе комната вокруг продолжала бешено кружиться.
Она сделала глубокий вдох. Следом второй. Третий. Сосредоточилась на едва уловимом покалывании испарений, растекавшихся по лёгким, стараясь вернуть почву под ногами. Она цела. Всё закончилось. Это было всего лишь воспоминание.
Мир вокруг как раз почти встал на место, когда ледяная ладонь легла ей на челюсть, и глаза Сораи распахнулись.
Икарус оказался куда ближе, чем она рассчитывала. Он стоял на коленях прямо перед ней, и её грудь обдало жаром, когда он запрокинул её лицо назад.
Он вглядывался в её глаза, выискивая что-то, как делал это почти всегда после сеансов, но сейчас выглядел… растерянным; его взгляд снова и снова соскальзывал к её щеке, будто притягиваемый туда против собственной воли.
Пока он не провёл подушечкой большого пальца по её коже и не отдёрнул руку. Влажно.
— Почему ты плачешь?
Дыхание Сораи наконец выровнялось, а вместе с ним вернулся и холодный рассудок:
— Пошёл ты на хрен. — Она дёрнулась назад, сбивая его руку. — И не смей больше ко мне прикасаться.
Бровь Икаруса едва заметно дёрнулась, но язвить в ответ он не стал. Вместо этого спросил:
— Почему ты просто не застрелила его сразу? Это избавило бы тебя от такой боли.
— Знаю, — сипло бросила Сорая, с трудом ворочая мыслями сквозь оглушительную пульсацию в висках.
Комната снова накренилась, и ровно в тот миг, когда ей показалось, что она сейчас завалится набок, холодные пальцы перехватили её подбородок, вновь заставляя запрокинуть голову, пока она не распахнула веки и не встретилась с ним взглядом. Его глаза изменились: всё ещё преимущественно серые, но тот золотистый сектор словно мягко тлел изнутри, налившись более густым и ярким сиянием, чем обычно.
— Так почему ты этого не сделала? — настойчиво повторил он.
— Потому что он ничего мне не сделал.
Икарус смотрел на неё с такой давящей неотрывностью, что ей почудилось, будто она заглядывает в самое жерло чёрной дыры — её затягивало внутрь, глубже и глубже, в ожидании секунды, когда он сотрёт в прах всё, чем она была и что знала.
Дверь в их покои с грохотом распахнулась.
Икарус мгновенно убрал руку и резко вскочил на ноги:
— Ты стучать вообще, умеешь?!
Малакай замер на пороге. Его взгляд ошарашенно метнулся между ними двумя — он явно не ожидал застать их в такой опасной близости, — после чего пиромант с чувством испустил протяжный, подчеркнуто драматичный вздох, аккуратно прикрыл дверь и пять раз отчётливо постучал снаружи.
— Приветики, Икарус, золотко моё, ты там? — донёсся с той стороны голос Малакая, после чего тот ответил сам себе глухим басом, карикатурно передразнивая друга: — Да, мой прекрасный искуситель, сделай милость, входи же скорей. — И снова вернулся к своему привычному тону: — Ой, премного благодарен, вы чересчур добры. — Дверь распахнулась вторично. — Теперь твоя душенька довольна?
Икарус выглядел кем угодно, только не довольным:
— Чего тебе надо?
— Морана считает, что нащупала лазейку внутрь Астро-Храма. И требует, чтобы ты притащил девчонку.