Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 33
Икарусу до смерти требовался ледяной душ. Проблема заключалась в одном: в его спальне находился человек.
Невыносимо бесящая, абсолютно голая человеческая девчонка.
Глухо простонав, он провёл ладонями по лицу и замер, закрыв глаза руками — вовсе не оттого, что в этой позе было хоть каплю удобно, но лишь потому, что это оставалось единственным способом удержать себя от того, чтобы не поправлять штаны в паху уже в двенадцатый раз с тех пор, как он вылетел из их комнаты и укрылся в покоях Аэриса и Эмельды по соседству.
По ту сторону распахнутого балкона, футах в сорока отсюда, Морана всё ещё истошно верещала у основания Астро-Храма, без сомнения перерывая завалы в поисках хоть каких-то ошмётков, оставшихся от Мортиса. Икарус выставил глухой барьер магии, отсекая эти вопли.
Он не сбежал — на этом факте он настаивал категорически. Это было скорее тактическое отступление: он попросту не мог поручиться за себя и не был уверен, что не свернёт нахалке шею, задержись он рядом ещё хоть на секунду.
Ему просто требовалась минута, чтобы перевести дух. И придумать способ заткнуть это нелепое создание по ту сторону увитой лозами стены так, чтобы всё не закончилось смертью обоих или тем, что он задушит её собственными руками, с треском и до срока провалив важнейшее поручение.
Что было бы в разы проще, не задайся девчонка целью превратить его жизнь в сущий ад всеми доступными способами.
Попытки побега? Меньшего он от неё и не ждал. Список изощрённых расправ, которыми она одарит его, стоит разорвать связующие их узы? Да пожалуйста. Пусть тешит себя фантазиями на здоровье. Но раздеться донага? Выставить себя перед ним в таком виде? Это был удар ниже пояса.
Хотя чему он удивлялся? С той самой секунды, как он притащил её в свой дом, она раз за разом пускала в ход свой язык с той же беспощадностью, что и боевой клинок; с какой стати ей стесняться собственного тела?
Она могла бы проявить хоть каплю снисхождения и оказаться покрытой уродливыми рубцами или гноящимися язвами — но нет, разумеется, её фигура оказалась восхитительной. Куда больше, чем просто привлекательной. Высокая, поджарая, жилистая и сильная. Вовсе не тщедушный, измождённый заморыш, какими были почти все здешние подземные женщины, но с рельефными мышцами — словно её вытесали из камня сами боги войны. И с изгибами в самых правильных местах. И с крепкими бёдрами, которые идеально обвились бы вокруг его…
Икарус с силой прикусил тыльную сторону ладони, снова глухо зарычав. Чёртова смертная. Она была невыносима. Сводила с ума до белого каления.
Обычно, когда его накрывала подобная ярость, он улетал куда подальше верхом на Сероне — выход, которого его услужливо лишил Рамафаэль, отправив драконицу патрулировать южное побережье, чтобы выслеживать и истреблять водных фамильяров, снабжавших людей провизией. Она пока не подавала вестей, так что о ходе охоты он не знал ничего.
Впрочем, с ней всё должно быть в порядке. Случись что, он непременно почувствовал бы.
Утопая глубже в мягкой коже дивана в тщетной надежде, что тот поглотит его целиком, он окинул комнату взглядом в поисках чего-нибудь, способного отвлечь. Эти покои были куда просторнее его собственных и обставлены куда изящнее — что немудрено, учитывая, что в его комнате Голла по его приказу едва ли не до блеска стесал каменные стены, гарантируя, что под рукой у пленницы не останется ни единого выступа, пригодного для удара или удушения.
Он слегка успокоился, зацепившись взглядом за знакомое полотно маслом над камином — пышный берег, усыпанный цветами, — но ярость захлестнула его с новой силой, стоило ехидному внутреннему голосу шепнуть, что перекатывающиеся волны Изумрудного моря под теми бутонами отливали в точности тем же цветом, что и глаза человеческой девчонки.
Икарус с глухим стуком откинул затылок на спинку дивана. Боги живые — неужели от неё нет спасения даже в собственных мыслях?!
Вряд ли. И уж точно не после того фокуса, который она выкинула сегодня.
Плевать, насколько ценна пленница для Рамафаэля: Морана не спустит смерть Мортиса на тормозах, не переломав виновному пару-тройку костей. И Икарус обязан был проследить, чтобы этими костями не оказались кости девчонки.
Стеклянная ваза на деревянном столике рядом с ним мелко задрожала.
Икарус стиснул зубы, силой натягивая поводья своей магии, словно загоняя раненого медведя обратно в берлогу. Давненько уже жгуты его силы не хлестали наружу с такой слепой яростью, утекая сквозь пальцы чернильной жижей. Он попытался задавить этот всплеск в груди — мощь отчаянно рвалась на волю, требуя крушить, крушить, ломать всё вокруг, — но мыслей в голове роилось столько, что череп вот-вот грозил расколоться.
Он потянулся к жестяной коробке с пеплокуревом, спрятанной в нагрудных пластинах, отчаянно нуждаясь в затяжке, чтобы остудить нервы, и едва не размозжил её о стену, когда отщёлкнул крышку и понял, что внутри пусто. Великолепно. Именно то, чего ему сейчас не хватало.
Дыши глубже, — напомнил он себе.
Он последовал собственному приказу: медленный вдох, ещё, ещё… багровые испарения потянулись в ноздри. Он позволил им заполнить лёгкие. Позволил вернуть равновесие. Позволил смыть каждую ядовитую мысль, вопившую в черепе, точно морской волне — слизать следы на прибрежном песке.
Дыши глубже.
Дыши глубже.
Дыши. Глубже.
Лишь когда дрожь в комнате улеглась, а разъярённая толпа в голове сбавила шаг и притихла настолько, чтобы он снова мог слышать собственный рассудок, он остановился.
Больше всего на свете ему хотелось вернуться в их комнату и смыть с себя этот проклятый день до капли, но после случившегося…
Воздух между ним и этой смертной трещал от напряжения даже в самые спокойные дни, напоминая голодный тлеющий уголь, жаждущий хоть крупицы топлива. Соблазн был велик, он признавал это: вернуться за стену, подбросить полено в это пламя и посмотреть, что произойдёт, как она себя поведёт…
А затем он вспомнил, где они находятся. Вспомнил отца, захлёбывающегося собственной кровью, страшный хруст его окаменевшей грудины. Мать. Пагубу. Все те жизни, которые подземный мор уже успел сожрать, и те, до которых жадно дотянется, останься они здесь навсегда.
Именно эта память заставила его закрыть глаза. Заставила погрузиться в собственную силу, скользя всё глубже, глубже, вниз — сквозь трещины, царапины и глухие заслоны в собственном разуме. А когда он распахнул веки вновь, то обнаружил себя стоящим в конце узкого кирпичного коридора, пока физическое тело всё так же полулежало на диване в Иллиеке.
Он зашагал вперёд по галерее — мимо бесконечных рядов заколоченных маленьких окон; факелы в стенах послушно оживали и вспыхивали огнём по мере его приближения, открывая путь в свежевыложенный пролёт.
Всё было здесь, в точности как говорила смертная: годы её жизни, аккуратно выстроенные в ряд, чтобы он мог листать и препарировать их по собственному усмотрению. Он едва не фыркнул от этой мысли. Словно ему больше заняться нечем.
Последний кирпич во вновь возведённом проёме как раз встал на своё место, когда он шагнул внутрь.
Другая его копия — тот Икарус, что стоял здесь всего час назад, когда он вырвал это воспоминание из её головы, — не обратила на него ни малейшего внимания. Как не обратили внимания ни златовласая девушка подле него, ни испуганный ребёнок, осторожно ступавший по каменному карнизу заставы.
Икарус не мог оторвать взгляда от её лица. В первый раз он списал всё на игру теней в неверном свете факелов, но сейчас, стоя здесь… Было невозможно отрицать сокрушительный ужас, застывший в её чертах, когда её мать начисто отсекла ногу пленнику дар’рак, или то, как она вся содрогнулась, когда её детская копия наконец прожгла пулей дыру в его груди.
Он наклонился ближе, вглядываясь в её лицо, наблюдая, как одинокая слеза блеснула на щеке, точно упавшая с небес звезда.
Она не хотела убивать того воина. Даже сейчас, спустя добрый десяток лет, в ней жило столько вины, что взрослая Сорая оказалась не в силах смотреть на то, как её юное отражение нажимает на спуск — пока враг не навалился на неё сверху, пока когти не впились в её бёдра, а зубы не замерли в волоске от её трахеи.
«Потому что он ничего мне не сделал».
Это не должно было иметь значения. Так почему же он никак не мог заткнуть тихий голос в затылке, шептавший, что это важно? Что этот миг изменил всё. Что она имеет значение.
Эхо чужих шагов раскатилось в голове Икаруса, и, точно захлопнувшаяся книга, воспоминание мгновенно схлопнулось. Он снова сидел на диване, а в дверях стояли Аэрис и Малакай.
На лице первого застыло привычное угрюмое раздумье, тогда как второй скалился от уха до уха, точь-в-точь мальчишка, застукавший старших за чем-то запретным.
— Почему у тебя мокрые волосы? — поинтересовался Аэрис.
В то же мгновение Малакай ввалился в комнату вприпрыжку, напевая:
— Чего это мы тут делаем?
Вопрос Аэриса Икарус проигнорировал, удостоив ответом Малакая:
— Пироги пеку, — сухо бросил он, поднимаясь с дивана.
Малакай скрестил руки на груди, придирчиво сканируя Икаруса с головы до ног. Это был взгляд матёрого охотника — цепкий, взвешивающий, взор истинного хищника, искусно спрятанный за шутовством и ужимками. Прошло всего пара секунд, прежде чем его карие глаза расширились, а лицо озарила широченная наглая ухмылка:
— Ты пересматривал её воспоминания, да?
Икарус размял плечи; суставы с сухим щелчком встали на место. Могла ли Эмельда подмешать что-нибудь в его следующую партию пеплокурева, чтобы унять этот скрежет? Надо будет не забыть спросить.
— Ровно так, как предписывают мои служебные обязанности.
— Ну, знаешь, как говорится: одна голова хорошо, а три — ещё краше. Дай-ка глянуть.
Малакай протянул руку, всё ещё перепачканную каменной крошкой из Астро-Храма, но Икарусу хватило одного ледяного взгляда, чтобы импульс магии отшвырнул пироманта через всю залу.
— Ой-ой, — выдохнул Малакай, криво усмехнувшись. — Кто-то встал не с той ноги.
— Вообще-то он дело говорит, — подал голос Аэрис, шагнув в комнату прежде, чем Икарус успел преподать пироманту пару уроков свободного полёта.
Икарус испепелил его взглядом:
— Прошу прощения?
— Насчёт трёх голов. — Аэрис задумчиво крутанул кольцо с опалом на мизинце. — Не такая уж дурная мысль — позволить нам взглянуть на часть её воспоминаний. Вдруг мы приметим то, что ты упустил?
Малакай игриво вскинул брови:
— Если, конечно, тебе есть что скрывать, Ики-Вики.
С ядовитым смешком Икарус выбросил руку вперёд:
— Милости прошу.
Малакай и Аэрис взяли его под руки. Икарус прикрыл глаза, а когда разомкнул веки снова, все трое уже стояли в узком коридоре его разума.
Икарус стряхнул их ладони со своих предплечий:
— Ни к чему не прикасаться.
Он повёл их вдоль тщательно выверенных анфилад, нарочно загородив собой оконный проём, за которым в красках запечатлелась совсем недавняя перепалка с одной до бешенства разъярённой смертной:
— Есть подвижки по лазутчику?
Дела обстояли неважно — если судить по тому, как мгновенно ожесточились черты лица Аэриса:
— Всё тянется дольше, чем я рассчитывал. Крыса попалась вертлявая. Всякий раз, когда мне кажется, что я загнал её в угол, след остывает.
— А этот шпион смышлёный сукин сын, ничего не скажешь, — вставил шагавший следом Малакай. Икарус скосил глаз назад, следя, чтобы пиромант не совал нос куда не следует. — Но не боись, мы его выщелкнем.
Аэрис ядовито усмехнулся:
— Ах, «мы его выщелкнем», надо же. Ты ведь оказал нам просто неоценимую помощь в поисках.
Малакай ткнул себя пальцем в грудь:
— Эй, гараж! Мы что, забыли, кто здесь главный палач Древнего? Я человек занятой — у меня полон рот хлопот с теми смертными, которых мы сгребли в Люмиреле.
— Они уже раскололись? — спросил Аэрис с ноткой холодного профессионального интереса.
— Ты узнаешь первым, как только споют.
Добравшись наконец до дальнего конца галереи, Икарус жестом пригласил спутников шагнуть в самое свежее из вскрытых им воспоминаний.
Никто не проронил ни слова и не шелохнулся вплоть до той секунды, пока человеческая девчонка не спустила курок.
Пока они наблюдали за тем, как маленькая Сорая сталкивает с себя тело дар’рак, Аэрис опустился на корточки у её плеча, внимательно вглядываясь в безжизненные черты мертвеца. Малакай взирал на происходящее с откровенной скукой, но Аэрис… Стоило эфириалу накинуть на голову капюшон, как Икарус понял: тот узнал этого воина. И осознал всю чудовищность открывшейся правды.
— Это же… — выдавил наконец Аэрис, не отрывая взгляда от мертвого лица.
Икарус привалился плечом к каменной кладке:
— Он самый.
— Но я думал…
— Я тоже так думал.
Малакай перевёл озадаченный взгляд с одного на другого:
— Ну ладно, сдаюсь. Что за херня тут происходит?
Икарус указал подбородком на труп:
— Это Фелим.
— И что дальше? — протянул Малакай, явно не улавливая сути. — Я его помню. Пиромант. Редкостный был мудак — любил от скуки подпаливать феям крылья, если те ему отказывали. — Он глянул туда, где маленькая Сорая заходилась рыданиями в объятиях Терона: — Девчонка распустила сопли из-за первого фрага — и что с того? Судя по всему, она давным-давно это переросла.
Аэрис медленно поднял голову; его глаза из-под тени капюшона полыхали подобно двум солнечным затмениям:
— Вот только не она его убила. Фелим погиб во время рейда наверх, помнишь? Его шлем раскололся от удара какого-то нового экспериментального оружия ворделлианцев, и он задохнулся прежде, чем успел добежать до заставы.
Брови Малакая взметнулись вверх. Он воззрился на мертвеца с внезапно вспыхнувшим азартом:
— Пропади оно всё пропадом! — выдохнул он, когда стены воспоминания растаяли во тьме, возвращая их обратно в покои Аэриса. — И что это значит? Смертная перекроила собственную память?
Икарус перевёл немигающий взгляд на раскинувшийся за окном Иллиек:
— Воспоминания не лгут. Правду можно спрятать, задвинуть в тень или показать свидетелю лишь удобный тебе фрагмент, но соткать из воздуха то, чего не было, невозможно. Всё, что мы только что видели — именно то, что предстало перед её глазами в тот день.
— А почему бы нам не спросить вдову Фелима? — предложил Малакай. — Уж она-то наверняка знает, какая из версий настоящая.
— Она погибла в том же самом рейде, где якобы пал и он, — отрезал Аэрис.
Малакай моргнул, на мгновение непривычно растеряв всё своё красноречие:
— Но с какой стати Древнему врать?
Пока между Аэрисом и Малакаем разгорался ожесточённый спор, Икарус тяжело опустился на диван, так и не решив для себя: испытывает ли он облегчение или глухую тревогу оттого, что ни один из них не заметил ещё одной странности в этом воспоминании.
Того, что, пока Фелим полз по ногам человеческой девчонки перед тем, как она прожгла заряд Света сквозь его грудь, его заострённые когти распороли штанину на её бедре.
И когда она отпихнула от себя труп, на ткани осталась кровавая дыра от когтей… но под ней не было раны.
