Искусство обнимать раны
Амброзия — это ферментированный напиток с древнейшей историей, который многие народы считали священным, «нектаром богов».
Его изготавливали из мёда: эта связь с пчелиным трудом, цветами и пыльцой символизировала вечное возрождение.
— Значит, ты пригрозила Афине? — спрашивает Джек.
— Да.
— Прямо перед всеми Лайвли? — продолжает Перси.
— Да. У меня была неплохая публика.
— И UnGodly News отозвали, хотя статью всё равно успели прочитать, — подытоживает Ньют.
— Да. Благодаря Хайдесу.
Лиам поднимает палец.
— Ты правда сняла бюстгальтер прямо перед Хайдесом?
Все одновременно уставились на него. Мы сидим на полу вокруг низкого прямоугольного стола из тёмного дерева. Время ужина, заказали еду навынос — сегодня точно не стоило показываться в кафетерии. Хотя я бы пошла: не из-за какой-то дурацкой статьи в студенческой газетёнке мне оставаться голодной. Но брат, в своей вечной тревожности, уговорил, что хотя бы сегодня лучше пересидеть в тишине.
Я швыряю корочку от куска пиццы в коробку. Ньют тут же хватает её и откусывает — половины не стало. Полный стакан или пустой — как обычно.
— Могло быть хуже, — бормочу, опустив голову.
— Что, прости? — вскидывается Ньют. Его глаза сверкают злостью. — Хейвен, что у тебя в голове? Ты понимаешь вообще, что сделала?
Я пожимаю плечами.
— Это была игра на импровизацию. Я импровизировала, сделав последнее, чего кто-то мог ожидать.
— Запустила в воздух бюстгальтер? — уточняет Джек, приподняв бровь. В её голосе нет осуждения — одно лишь любопытство. — Довольно радикальный выбор.
— Хейвен — королева радикальных выборов, — вставляет Ньют. — В покере может поставить всё, даже если у неё на руках нет и пары.
— Это называется ещё умением хорошо врать, — констатирует Лиам с набитым ртом. Из уголка губ свисает тонкая нить моцареллы и колышется под подбородком.
Ньют, к моему облегчению, отвлекается от мысли отругать меня. Он скрещивает руки на груди, демонстративно обиженный.
— Так та радужная кепка всё же была уродской? Ты мне врала?
Боже, эта кепка…
— Ага.
Джек хлопает его по плечу, но ладонь задерживается и начинает скользить уже слишком явно.
— По-моему, она была не такой уж ужасной. С характером.
Они встречаются взглядами, и Ньют улыбается.
— Спасибо, Джей Джей.
Перси бросает на меня выразительный взгляд. Похоже, я не единственная заметила, что они нравятся друг другу, но боятся признаться.
— А давайте сыграем? — предлагает Лиам. В этот момент кусочек моцареллы падает ему на ворот футболки. Он замечает и ловко подцепляет его пальцем, чтобы сунуть обратно в рот.
Ни одна фраза не будит во мне интерес так, как: «Давайте сыграем». Я наклоняюсь к Лиаму.
— Я за. Во что?
— Я задам тебе вопрос, и ты должна ответить. А мы по очереди будем говорить, врёшь ты или нет, — поясняет он. — Например: я тебе нравлюсь?
— Нет, — отрезаю.
Лиам прищуривается.
— Ложь, без сомнений.
— Правда.
— Невозможно.
Я отмахиваюсь, раздражённая.
— Давай дальше. Следующий вопрос?
— Ты когда-нибудь думала, каково было бы меня поцеловать?
Ньют закатывает глаза и мягко отталкивает меня назад. Сначала он смотрит на Лиама:
— Ты, прекрати.
Потом — на меня:
— А ты: я с тобой ещё не закончил.
— А вот и закончил. Ты старше меня всего на год, Ньют. Я же не нюхала кокаин в туалетной кабинке. Хватит вести себя так, будто мне пять.
Он теряется, приоткрывает рот в удивлённую «О». Кажется, я только усугубила ситуацию. А так как спорить с братом не в моём списке желаний, я встаю, намереваясь выйти и пройтись.
— Это были всего лишь сиськи, — бросаю им через плечо. — Они есть и у Джека. И у Афины, и у Афродиты. И у женщины, что когда-то кормила Хайдеса грудью. У нас у всех одно и то же тело, какой тут может быть табу?
Ньют издаёт язвительный смешок.
— Ну конечно, Хейвен. Тогда давай вообще откажемся от одежды. Ходим голыми по улицам, свергнем власть тряпок! Отличная идея.
— Я такого не говорила, Ньют. Ты перегибаешь, — шиплю.
Но он вскакивает, лицо вспыхивает багровым. Резкое движение пугает даже Лиама и Перси. Джек же явно тревожится.
— Перегибаю? Мы потеряли маму, когда нам было семь и восемь лет. Папа вынужден был брать двойные смены, чтобы прокормить нас, его почти не было. И с самого начала я взвалил на себя задачу защищать тебя и удерживать от ошибок. Всегда. Ты это прекрасно знаешь. И я предупреждал тебя насчёт Лайвли. Но всё впустую. Почему ты меня не слушаешь, Хейвен?
Я с трудом сглатываю. Втягивать маму в разговор нечестно. Особенно при остальных, которые сидят, смущённо отводя глаза.
Лиам откашливается.
— Возвращаясь к игре: у тебя когда-нибудь были сексуальные фантазии про меня?
Перси щёлкает Лиама по затылку.
— Придурок, — одёргивает его Джек.
Ни я, ни Ньют не обращаем внимания. Я хватаюсь за дверную ручку и нажимаю вниз.
— Прости, — шепчу. И больше не знаю, что сказать.
Я импульсивная? Да. Безрассудная? Да. Без тормозов? Наверное. Иногда я их всё же использую. Но вовсе не факт, что всё время тормозить — лучший выбор. Если уж говорить метафорами: невозможно прожить жизнь, всё время давя на тормоз. Иногда надо нажать на газ. Иногда это обернётся ошибкой, иногда — будет правильным решением. И я не знаю, в какой категории окажется моя история с Лайвли, но часть меня безнадёжно тянется к тому, чтобы идти к ним, без тормозов.
И к последнему месту на земле, куда мне следовало бы идти. Я осознаю это только тогда, когда открываю двери кафетерия и меня накрывает запах еды.
К счастью, здесь не людно. Почти все столики пусты, и немногие присутствующие не сразу замечают моё появление. Я пользуюсь моментом: заказываю чашку ромашкового чая и иду к самому укромному месту.
Я чувствую взгляд, устремлённый на меня, но стараюсь не реагировать. Кручу пакетик в кипятке, пока движение не прерывает человек, садящийся напротив.
Я поднимаю глаза, готовая возмутиться, но слова застревают в горле.
— Ты что здесь делаешь?
Гермес улыбается своей привычной улыбкой, предназначенной исключительно для меня: чистое развлечение.
— Привет, Хейвен.
— Привет.
Он поворачивает голову, и я следую за его движением. Я даже не заметила, что за другим столом тоже сидят Лайвли. Их тарелки пусты, только Гермес притащил с собой кусок шоколадного торта. Афина оживлённо говорит, жестикулируя с напором. Аполлон смотрит прямо на неё, но готова поклясться — слышит лишь половину сказанного. Хайдес сидит во главе стола, даже не пытаясь изобразить интерес: уставился в носки своих ботинок, развалился, будто вот-вот уснёт и грохнется на пол.
И вдруг, словно ведомый каким-то инстинктом, он поворачивает голову в мою сторону. Наши глаза встречаются. Его лицо остаётся непроницаемым, но когда он переводит взгляд на Гермеса, на лбу проступает складка.
— Хочешь кусочек торта? — спрашивает Гермес с набитым ртом. Крошки разлетаются в воздухе.
Я показываю на свою кружку:
— Нет, спасибо.
Он наклоняется понюхать и морщится.
— Ромашка? Бесполезная трата воды. Ты хоть «исправила» её чем-нибудь?
— Исправила чем? — дую и делаю глоток.
Гермес шарит в заднем кармане своих клёшевых брюк и вытаскивает маленький чёрный флакончик. Встряхивает.
— Нектар богов. Мёдовый мёд. Знаешь, что это? Алкогольный напиток из ферментированного мёда.
— Водка уже вышла из моды?
Он лишь усмехается, откупоривает флакончик и хочет плеснуть в мою кружку. Я тут же отодвигаю её.
— Да ну, Хейвен, — уговаривает он. — Всего капельку. Вкусный же. Мы все пьём.
— Да, мы видели, какие вы «нормальные и уравновешенные», — бурчу я.
Не переживаю, что задела его — знаю: Гермес не из обидчивых. И точно, он смеётся.
— А ты — сама трезвость и благоразумие, да?
Я отпиваю ещё ромашки и поднимаю бровь:
— Намекаешь, что я могла бы пройти кастинг в семью Лайвли?
Он пожимает плечами, поливает остаток торта мёдовухой и отправляет его в рот, довольно застонув.
— Не знаю, Хейвен. Но если бы ты стала частью семьи, не смогла бы переспать с Хайдесом.
Я уже открываю рот, чтобы поправить его на «Аполлон».
Он поднимает ладонь, останавливая меня.
— Нет, не говори «Аполлон». Очевидно же, что он тебе нравится. Посмотри на него: эти ямочки, зелёные глаза, длинные блестящие волосы, этот хрипловатый мягкий голос. И пальцы… длинные, ловкие пальцы, которые могли бы дотянуться куда угодно… — он театрально вздыхает. — Но это только отвлекающий манёвр. Чтобы не думать о том, что тебя на самом деле тянет.
— Меня не тянет к Хайдесу, — отчеканиваю я.
Он кивает.
— Да, ты права. Но заметь, дорогая моя подруга: влечение бывает разным. Это не только желание затащить кого-то в постель — наоборот, это самая простая и банальная форма. Настоящее, опасное влечение — это когда тебя тянет к человеку. Когда тебя гложет болезненное любопытство узнать его. Хочешь ещё и ещё ответов на каждую, даже самую глупую мысль о нём.
Я взвешиваю его слова с осторожностью. И не могу не согласиться.
— Ладно. Но тогда меня тянет ко всем вам.
Он щёлкает языком, указывая на меня пальцем.
— Отличный вывод. И знаешь что? Я тоже к тебе тянусь. В этом смысле. — Он понижает голос. — Хочу видеть, как ты играешь против нас, Хейвен. И, хотя мы обожаем соперничать и заставлять других проигрывать, меня заводит сама мысль увидеть, как ты победишь.
Все мои мышцы замирают.
— Зачем?
— Потому что это будет весело. И чертовски возбуждающе.
Мы долго смотрим друг на друга. Потом я откидываюсь на спинку стула и оставляю камомиллу в покое. Гермес тут же пользуется моментом, плескает в кружку немного мёдовухи, размешивает и облизывает ложку, подмигивая.
— Гермес, идём.
Над нами возвышается Афина. За её плечом — остальные братья и сестра, и, в отличие от неё, их лица спокойные, почти приветливые.
Пока Гермес поднимается и что-то бросает сестре, я пытаюсь поймать взгляд Аполлона. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, прядь волос падает на лицо. Я даже улыбаюсь, надеясь, что это заставит его взглянуть на меня. Но нет.
Два пальца стучат по крышке стола, отрывая меня от тщетных попыток. Хайдес.
— Чего тебе?
Он складывает губы.
— Ничего. Разве запрещено трогать столы в кафетерии?
— Полагаю, нет.
— Отлично. — И продолжает барабанить.
Он не отрывает от меня глаз, хотя его семья уже направляется к выходу. Ему, похоже, плевать. Им — тоже.
— Игры в эту пятницу буду вести я, — произносит он.
— Значит, у меня ещё почти три дня, чтобы надоесть тебе и выбить приглашение.
— Пока что тебе далеко до того, чтобы меня раздражать, — спокойно отвечает он. — Но если ещё раз заявишь, что Аполлон красивее меня, вот тогда я и правда взбешусь.
Я закатываю глаза. Подношу кружку к губам — и только сделав глоток, вспоминаю, что Гермес подлил туда мёдовуху. Первый порыв — выплюнуть, но сладкий, мягкий вкус не даёт. Он был прав.
— Хейвен.
Я не моргаю.
— Ты ещё здесь? Думала, ты уже ушёл. Стоило бы.
Он тяжело выдыхает и опускается на колени рядом со столом, так что наши лица оказываются на одном уровне.
— Это благодаря мне Афина отозвала газету. Так с какой стати ты обращаешься со мной, будто я ничтожество? Ты должна быть благодарна.
— А потом ты сам же меня послал и выгнал, — напоминаю с уколом обиды. — Мне не нравится, когда так со мной обращаются.
Его шрам искажается — он улыбается.
— Тут мы сходимся. Думаю, нам никогда не будет легко разговаривать.
— Значит, я тоже дива? — поддеваю его.
Он делает вид, что задумался.
— Конечно, не в моей лиге.
Не понимаю, как разговор мог так быстро сменить тон на спокойный.
— Зачем ты сказал мне про свои игры? Какой в этом смысл?
И — будто по щелчку — напряжение возвращается. Он замирает, сжимает челюсть.
— Она дала мне ультиматум. Если я тебя не приглашу, это сделает она. А поверь, Хейвен, я и сам не знаю, что хуже.
— Если бы ты рассказал, что это за игры, я могла бы помочь решить.
Он коротко смеётся и выпрямляется. Его палец стучит прямо возле моего локтя на столешнице.
— Пойдём со мной кое-куда.
Сказано так тихо, что я вынуждена вглядываться в его лицо, чтобы убедиться, что услышала правильно. Он явно смущён, будто слова сами вырвались и он тут же пожалел.
— Уверена, что все истории про убийства начинаются именно с этой фразы.
Он не подыгрывает. Только наклоняет голову к выходу.
— Идёшь или нет?
Я должна сказать «нет». Должна вдавить тормоз в пол. Но вместо этого жму газ как ненормальная.
— Ладно.
Мы идём молча, в паре метров друг от друга. Его ноги слишком длинные, шаги — слишком широкие для меня. Но он всегда чуть замедляет, позволяя мне догнать. Я делаю вид, что не замечаю, хотя внутри цепляюсь за эту мелочь как за оправдание моего желания быть рядом.
Мы выходим к той самой мраморной лестнице западного крыла, и я на секунду замираю. Хайдес уже на середине пролёта.
— Давай, Хейвен, пошевели своими гномьими ножками.
Я фыркаю и иду за ним. Любопытство сильнее осторожности. Что же он хочет мне показать?
Лестница выводит нас на первый этаж, а сама продолжается дальше, поднимаясь к потолку. Хайдес ведёт меня по светлому коридору с барочными росписями на стенах. Я уже раскрываю рот, чтобы спросить, куда мы идём, но он опережает меня:
— Не задавай вопросов. Мы почти пришли.
— И как ты узнал, что я собираюсь спросить…
— Психологи утверждают: чем ближе ты к разгадке, тем больше вероятность, что начнёшь задавать вопросы, даже если осталось совсем чуть-чуть.
— Правда?
— Понятия не имею, погугли.
Я прыскаю в кулак. Он резко оборачивается — и я поспешно делаю серьёзное лицо.
Хайдес замедляет шаг и останавливается у тёмной двери. Замка нет: стоит нажать на ручку — и та поддаётся с лёгким скрипом.
Стоит переступить порог — и я жалею, что пошла за ним. Комната тёмная, так тёмна, что я даже собственных рук не вижу.
— Хайдес, — зову, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя сердце бешено колотится.
Он молчит. Удар за ударом сердце поднимается к самому горлу.
И вдруг вспыхивает свет. Нет, не лампы — целый потолок. Ночное небо, усеянное звёздами, с надписями созвездий. Каждая звезда горит собственным маленьким огоньком. Я даже не успеваю ахнуть, потому что замечаю второе.
Прямо в центре зала — планеты Солнечной системы, подвешенные в воздухе. Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун. Они не висят неподвижно — приглядевшись, я вижу лёгкое движение. Вдоль стен — мягкие кресла с телескопами, направленными на звёздное небо.
— Это планетарий, — раздаётся у меня за спиной голос Хайдеса.
Я вздрагиваю и пятюсь — прямо на него. Его руки обхватывают мою талию, мягко отодвигая меня вперёд.
— Ты часто сюда приходишь?
Он кивает и обходит круг планет. В углу нажимает что-то, и вдруг оживает вся система. Марс загорается алым пламенем, Земля светится голубовато-зелёным, кольца Сатурна отливают серебром.
Фигура Хайдеса снова в поле зрения. Свет планет ложится на его кожу пятнами, а шрам пересекает лицо красной полосой от Марса.
— Наверняка есть мифы о звёздах и планетах, связанные с греческими богами.
— Глупый вопрос, Хейвен. Придумай другой.
Меня так и тянет огрызнуться.
— Тогда расскажи. Что-нибудь.
Он ловит блеск в моих глазах и усмехается. Указывает вверх.
— Слышала о Каллисто? Она была нимфой, возлюбленной Зевса. Родила от него сына — Аркада. Чтобы защитить её от ярости Геры, Зевс вознёс Каллисто на небо, превратив в то, что мы называем Большой Медведицей.
Я задираю голову. Да, именно там — созвездие, и он показывает его точно. Он знает карту наизусть?
Хайдес медленно обходит планеты по кругу, и я сама того не желая следую за ним взглядом. Как Земля, которая тянется за Солнцем, вечно, жадно, жаждя его тепла.
— А какая планета твоя любимая?
Он останавливается, протягивает руку к Венере, но не касается.
— Венеру видно чаще всего на рассвете или закате. Сумеречная звезда, знакомая ещё шумерам. Это третий по яркости объект на небе после Солнца и Луны, — говорит он почти себе. — Разве не прекрасно, Хейвен? Третье, что видит человек, — Венера. Планета любви.
— Странно, что любимая у тебя именно она. Ты же Хайдес. Смерть, Аид, трёхголовые псы, лодочники, перевозящие души в вечные муки…
Я вырываю у него улыбку.
— Аид — не только это. Он страстный бог. Возможно, лучший любовник всего Олимпа.
— Это ты сам решил или Омеру позвонил уточнить?
Он склоняет голову и приближается, глаза искрятся.
— Проверить не хочешь?
Его запах обволакивает, и я не могу оторвать взгляда. Мы так близко, что я могла бы коснуться шрама, и он не успел бы отпрянуть. Так близко, что мне кажется: вот-вот он скажет то, чего обычно не говорит.
— В чём заключаются твои игры? — шепчу.
Он делает шаг ближе. Его нос, кажется, скользит по моей скуле. Горячее дыхание щекочет шею, потом ухо. Меня пробивает дрожь.
— Это тебе знать не позволено.
Я замираю. Он тоже.
— Аполлон красивее тебя.
Он не двигается.
— Запиши это в список бреда, что срывается с твоего языка, Хейвен.
— Раздражён?
Он качает головой — и кончиком носа задевает мою щёку.
— Знаешь, что самое мерзкое в том, когда у тебя уродство на лице, которое невозможно скрыть?
Я жду продолжения.
— Люди. Одни — делают вид, что не замечают, и изо всех сил стараются не смотреть, будто это неприлично. Другие — пялятся с жалостью. Как на поломанный предмет, который уже не починить.
— А я тут при чём?
Он отстраняется.
— В первый раз, когда мы встретились, ты не сделала ни того, ни другого. Ты просто посмотрела. Увидела шрам — и твоё лицо не изменилось. Я заметил. Я умею читать по людям. И то, что ты прямо спросила, откуда он у меня, понравилось ещё больше. Странно, да?
— Довольно сильно, — признаётся он.
Я моргаю, не понимая. — Почему?
Он пожимает плечами. — Потому что ты не заставила меня почувствовать себя чудовищем, изуродованным навсегда.
Я смачиваю губы, подбирая слова. Его серые глаза прожигают меня насквозь, и это только мешает. — Но ведь ты не чудовище. Ты не «сломанная вещь». Ты вещь, которая сломалась, но была починена. А следы… они ничего не меняют.
Он молчит несколько секунд, словно борется с самим собой.
— Знаешь японское искусство кинцуги? — шепчет.
Я киваю. — Кинцуги — это когда трещины на разбитой керамике скрепляют драгоценным металлом — золотом или серебром. В итоге предмет обретает новый облик, становится уникальным, неповторимым.
Хайдес касается шрама. Средним пальцем проводит по всей его длине, раз за разом. Мне приходится сдерживаться, чтобы не протянуть руку и не ощутить эту линию под кончиками пальцев.
— Когда ломаемся мы, как та керамика, линии трещин дают нам новую жизнь. Шрамы делают нас дороже. Это искусство — принять ущерб. Искусство не стыдиться своих ран.
Я слежу за его движением, пока он не опускает руку обратно вдоль бедра.
— Немногие способны увидеть красоту в шрамах, — произносит он наконец. — Я уважаю только таких. — Я уже открываю рот, чтобы ответить, но он перебивает: — Особенно если у них хватает смелости снять передо мной бюстгальтер, только чтобы доказать, что они умеют играть жестко. Как я.
Я улыбаюсь. И эта улыбка заражает его. Я читала об этом: существует особый вид улыбки — «эхо-улыбка», когда одна невольно вызывает другую.
— Значит, я тебе нравлюсь, — заключаю я.
Он кривится так забавно, что я едва не смеюсь. — Осторожнее со словами, Дива номер два.
— А ты не хочешь, чтобы я играла с вами, потому что это слишком опасно.
Он резко становится серьёзным. Настолько, что я замираю, не зная, не ляпнула ли лишнего.
— Если ты начнёшь играть с нами, Хейвен, — говорит он низко, — тебе будет так больно, что мой шрам, тянущийся через всё тело, покажется тебе просто шуткой по сравнению с твоими ранами.