…Перестала считать звёзды
В некоторых традициях Афродиту связывают и с утренней звездой — Эосфором, и с вечерней — Геспером. Эти образы подчеркивают её силу и красоту, соотнося их с сиянием небес.
Первое, что я слышу после выстрела, — крик. От того, от кого я ожидала меньше всего: Кроноса. Он бросается вперёд, протянув руку, словно может поймать Афродиту и заслонить её от пули, которая уже пробила её грудь. Падает на колени с такой силой, что я не сомневаюсь — он ушибся. Это крик отца по дочери, которую он любит.
Второе — голос Гермеса. Он держит сестру на руках, поддерживая её голову.
— Нет, нет, нет, нет, — твердит он как безумный. — Афродита, нет, всё хорошо, ты в порядке.
Я не могу пошевелиться. Каждый мускул парализован страхом, который я испытывала всего несколько раз в жизни. На белоснежной ткани её свитера расплывается кровавое пятно, и меня тошнит.
— Надо вызвать скорую, — вмешивается Зевс, и даже с паникой на лице он умудряется мыслить здраво. — Гера, звони. Быстро.
— Это я попала, — произносит Афина, неподалёку от сестры, с расширенными глазами и ледяным голосом. Её передёргивает. — Я её убила? Это я её убила.
Аполлон, смертельно бледный, опускается на колени, чтобы оценить ситуацию.
Гермес качает головой; его руки так дрожат, что удержать Афродиту становится трудно, и у меня наворачиваются слёзы.
— Не поздно! Звоните! Звоните!
Афродита издаёт слабый хрип, глаза приоткрываются на едва заметную щёлочку, показывая ту же яркую голубизну, что и у брата-близнеца.
— Герм… — шепчет она.
Он прижимает её к себе, укачивает, словно младенца.
— Не говори, не трать силы. Держи глаза открытыми, не говори. Всё будет хорошо. Скорая уже едет. Едет.
Афродита качает головой, смиряясь.
Лицо её покрывается потом, кожа стремительно бледнеет. Грудь судорожно вздымается, дыхание становится неровным. Она больше не может.
— Не переставай считать, Герм, — выдыхает она. — Не переставай считать звёзды.
Я не понимаю, но чувствую — это что-то личное, их тайна. И правда: Гермес отвечает:
— Ты же обещала, что сама будешь считать для меня. Всю жизнь. И скажешь число. Останься, Афродита. Останься и считай звёзды на небе. Считай. — Его голос срывается, он вот-вот разрыдается.
Она улыбается печально, но с любовью.
— Не потеряй себя, Гермес. Обещай. Продолжай жить. И…
Мы замираем в ожидании конца фразы. Афродита тянет руку влево — туда, где стоит Афина. Манит её. Но тут же обессилено роняет ладонь на плитку.
— …не вини себя, Афина, — добавляет.
Ещё один хрип.
Гермес твердит:
— Нет, нет…
Аполлон замер, как и я, не в силах сдвинуться ни на миллиметр.
Хайдес — ближе всех. Застыл, шокированный.
Кронос рыдает, всё ещё на коленях, сотрясаемый отчаянными всхлипами. Его лицо багровое, по щекам катятся непрерывные потоки слёз.
Афродита бросает последний взгляд на брата.
— Не переставай считать, Эли.
Делает последний вдох — и задыхается на полуслове. Слеза скатывается по щеке. Тело обмякает. Она уходит так — с глазами, распахнутыми в ночное небо, в объятиях брата. С губ сходит тихая, обречённая улыбка.
— Афродита… — зовёт Гермес, не в силах осознать произошедшее. — Афродита? Афродита? Нет! Афродита! — твердит он и трясёт её.
Зевс и Посейдон подхватывают его за руки, Гера пытается принять тело Афродиты, убирает в карман телефон, с которого собиралась вызвать скорую. Афродита уже знала: это было бесполезно.
Гермес вырывается, отбивается.
— Оставьте! — кричит он. — Оставьте нас! Она ещё жива! Не трогайте, чёрт вас подери, иначе я вам морды разнесу! Дай телефон!
Зевс взглядом зовёт на помощь Хайдеса и Аполлона. Аполлон, как всегда замкнутый, старается держаться собранным. Хайдес медлит, но в итоге подходит. Они вдвоём поднимают Гермеса с земли.
И он разрывается на части. Я никогда не слышала таких рыданий. Его боль разливается в воздухе, разрывает сердце и мне. Он — беззащитный ребёнок. И всё равно, что Хайдес и Аполлон нашёптывают ему слова поддержки, он продолжает всхлипывать, дёргаться, повторять имя Афродиты.
В нескольких метрах вижу Афину. Она на коленях, к нам спиной. И лишь когда рыдания Гермеса затихают, я слышу её рвотные позывы. Она плачет и её тошнит. Кронос держит её за волосы.
— Это не твоя вина, Афина, — слышу его шёпот. — Не твоя. Это моя. Не кори себя. Не твоя вина.
С этим я согласна. Но я уверена: её это не спасёт. С этим грузом она будет жить всегда. Только хочу, чтобы она вспомнила — даже в агонии Афродита нашла силы сказать ей: «Не вини себя».
— Мы должны отвезти её в Грецию, — нарушает тишину Кронос. — Отбросить всё и устроить достойные похороны.
Никто не возражает. Но ясно, что все согласны. Все, кроме Гермеса.
Он вырывается и делает попытку заговорить, но слова не складываются. Срывается с места и исчезает за дверью крыши, быстрый, как молния.
Кронос наклоняется к телу Афродиты, но в этот момент передо мной встаёт Хайдес.
— Нам нужно уйти. Здесь они сами разберутся.
Его лицо непроницаемо. Я не понимаю, что творится у него внутри, и не хочу заставлять его говорить. Просто переплетаю пальцы с его рукой и веду туда, куда убежал Гермес.
— Сначала найдём твоего брата. Нельзя оставлять его одного.
Его ладонь сжимает мою так крепко, что больно. Я размыкаю пальцы и обнимаю его за талию. Он делает то же, положив руку мне на плечи. Его тяжесть давит, как будто ему нужно, чтобы я удержала.
— Гермес не терпит общества, когда ему плохо, — произносит он, пока мы спускаемся по лестнице. — Он нас выгонит.
— Неважно, — отвечаю. — Важно, чтобы он знал: кто-то рядом, когда одиночество станет невыносимым.
Следующие полчаса мы ищем Гермеса повсюду. Йель спит. Лишь наши шаги раздаются в пустоте. Сначала — его комната. Потом — комната Афродиты. Потом — моя. Пусто. Пробуем планетарий — ещё до того ясно, что зря. Заглядываем в столовую. Библиотека уже заперта, значит, не там. Он будто растворился. И с каждой минутой тревога всё сильнее сжимает грудь, хочется закричать.
Мы с Хайдесом останавливаемся в атриуме Йеля. Пока он пытается дозвониться, я пишу сообщение:
Гермес, где ты? Мы волнуемся.
— Никакого ответа. Не сбрасывает, но и не берет трубку, — сообщает Хайдес и запускает уже четвёртый вызов.
Я смотрю молча, телефон прижат к его уху, лицо — словно камень. Но через миг эта маска трескается: черты искажаются, нижняя губа дрожит. Рука больше не в силах удерживать телефон. И Хайдес начинает плакать. Беззвучно. Слёзы катятся по щекам, глаза блестят.
Я подхожу и забираю телефон из его пальцев. Линия уходит на автоответчик — сбрасываю и гашу экран.
Берусь за его лицо.
— Агáпи му… — шепчу.
Он качает головой, будто хочет вытрясти из себя слёзы, но получается наоборот — плачет ещё сильнее, и этим заражает и меня. Мы стоим посреди входного холла Йеля, два силуэта, тихо рыдающих вместе.
— Прошу, Хейвен, заставь это прекратиться, — выдыхает он.
— Прекратить что?
— Боль. Заставь её исчезнуть. Я не выдерживаю.
Я скольжу ладонью к его шее, склоняю его голову к себе, прижимаю лицом к своей груди и обнимаю. В ответ он сжимает меня на том же уровне, и мы держимся друг за друга отчаянно, как будто тонем. Он цепляется, я даю понять, что выдержу и его, и весь его груз.
— Помнишь игру с Ньютом, которую мы повторили под дождём? — бормочет он в мою кожу. — Сбылся один из моих самых больших страхов. Я потерял сестру.
Сердце крошится в груди. Странно, как иногда жизнь путает страхи с желаниями, слышит невпопад и рушит всё.
Желания… падающие звёзды. Мысль уводит меня к короткому разговору Афродиты с Гермесом.
— Может, я знаю, где он, — вырывается у меня.
Хайдес поднимает на меня взгляд настороженно. Проводит ладонями по лицу, смахивая слёзы рассеянным движением.
— Где?
Я видела «игры» Гермеса всего один раз, больше двух месяцев назад, но место осталось в памяти.
Мы поднимаемся на крышу, где он обычно устраивает свои испытания. И впервые с тех пор, как я его знаю, Хайдес не подстраивает шаг под мой — спешка к брату сильнее.
— Здесь, — подтверждает он, упершись плечом в дверь, чтобы та не захлопнулась.
Я прохожу первой — и застываю. Гермес сидит на самом краю, спиной к нам, лицо поднято к ночному небу.
Я не зову его, чтобы не спугнуть. Пусть у него и врождённое чувство равновесия, даже пьяным, сейчас он слишком хрупок. Я не могу рисковать.
Мысль, что я потеряла Афродиту, жжёт. Но мысль, что могу потерять и Гермеса, — рвёт сердце на части.
Я намеренно шаркаю подошвами, чтобы он услышал шаги. Его спина напрягается, он поворачивает голову на долю секунды — и снова отворачивается.
Я замираю сбоку, держа дистанцию от края. Высота всегда пугала меня до дрожи.
— Герм, тебе стоит слезть.
— Зачем? Если сорвусь и разобьюсь, хотя бы увижу сестру.
Удар под дых.
— Не говори так, умоляю.
Он не реагирует.
— Давай сыграем. Загадка для тебя, Хейвен: две руки, две ноги, голубые глаза, светлые волосы. Кто это?
Краем глаза вижу: Хайдес всё ещё у двери. Не двигается, но слышит каждое слово, и боль на его лице режет. Потерять сестру и видеть брата вот так — невыносимо.
— Ну? Это же просто. Это я. Гермес Эли Лайвли.
Эли. То самое имя, которое прошептала Афродита перед смертью. У каждого из них было свое — до того, как Кронос с Реей дали им «олимпийские» имена.
— А её звали «Дейзи», — продолжает он, угадывая мои мысли. — Так назвали при рождении. Женщина-наркоманка, которой не нужен был ребёнок. Тем более — двое. Она отдала нас деду. Ему было за шестьдесят, злой, бессердечный, бил за каждую крошку. Его ремень — наше воспитание. Это был ад. Никто нас не любил. Но Дейзи умела любить без меры. Забавно, правда? Нас учат ходить, читать, писать. Но любить — нет. А любовь ведь куда сложнее.
Я молчу, не отрывая взгляда: боюсь, он оступится.
— Единственное хорошее в дедовой жизни — ферма в глуши. — Гермес усмехается горько. — Когда он ложился спать, мы с Дейзи забирались на крышу и смотрели на звёзды. Она смотрела, а я ходил по черепице, проверяя, как держусь.
Вот откуда его «игры» здесь, в Йеле. Он наклоняется вбок, я дёргаюсь — но зря. Это было нарочно.
— Однажды я перестал балансировать и спросил: «Сколько звёзд на небе?» А она сказала: «Не знаю. Но посчитаю для тебя. Буду считать всю жизнь. И когда-нибудь скажу число».
Гермес закрывает лицо ладонями. Сквозь пальцы прорывается сдавленный звук — и меня пробирает до костей.
Он не замечает, как его тело покачивается над пустотой. У меня сжимает живот так, что подступает тошнота.
Я решаюсь. Подхожу ближе и сажусь рядом, прямо на край. Ладони потеют, дыхание сбивается.
— Что ты творишь? — резко поворачивается он. — У тебя же страх высоты. Слезь.
Я качаю головой, упираю взгляд в дальний светящийся корпус.
— Сижу с тобой. Спустишься ты — спущусь и я. Иначе останусь.
Молчание. Вдалеке — сирена. Полицейская машина проносится мимо ворот Йеля и исчезает. Если бы пуля ушла чуть в сторону, сейчас здесь стояла бы скорая. И, может, Афродита жила бы.
Гермес поворачивается ко мне. Его глаза, обычно лазурные, теперь тёмно-синие, как сапфир.
— Тебе надо уйти отсюда, Хейвен, — шепчет.
— Потому что не хочешь компании, когда тебе плохо? Хайдес сказал. Но я решила рискнуть.
Он качает головой. Кивает кадыком.
— Нет. Потому что боюсь, что ты пострадаешь, сидя тут.
Я накрываю его ладонь своей и кладу к себе на колени.
— Значит, могу остаться?
Его глаза снова увлажняются, и я боюсь, что задела лишнее.
— У тебя паника от высоты, но ты всё равно села рядом. Только чтобы мне было не так одиноко. Ты сумасшедшая, Маленький рай. Я бы никогда не прогнал тебя. Никогда.
Я улыбаюсь. Он тоже, но ненадолго. Я подставляю плечо, и он мгновенно понимает: склоняет голову и остаётся так, прижавшись.
— Не бойся, — шепчет. — Если сорвёшься, я тебя поймаю.
Я закрываю глаза, чтобы не разрыдаться. Он тоже плачет — я чувствую, как моя футболка намокает. У меня сбегает слеза.
— Теперь, когда её нет… кто будет считать звёзды? — спрашивает он, голос ребёнка.
Ответ рождается сам:
— Мы. Вместе.
— Мы?.. я и ты?
— Да. Будем считать вдвоём.
Он понимает: я не заменяю Афродиту. Я просто хочу, чтобы он не чувствовал себя пустым.
Я протягиваю мизинец, жду. Он сцепляет свой. Наш маленький обет. Мы связаны всеми возможными способами. И уже не разделимы.
— Тогда считаем вместе, — говорит он. — Спасибо.
Я улыбаюсь сквозь новые слёзы. Молчу, чтобы он не услышал всхлипов.
Я не говорю, что число звёзд неизвестно даже науке. Что есть те, которых мы не видим. Что игра бесконечна. Я говорю только одно: он не останется один.
— Хейвен?
— Да?
— Больно. Слишком больно.
— Я знаю.
— Как мне жить дальше?
Я запинаюсь. Бессмысленно кормить его шаблонными фразами.
— Не знаю, — отвечаю честно.
И чувствую Хайдеса у нас за спиной, ещё до того, как он заговорит. Его ладонь ложится на золотистые кудри брата.
— Разберёмся вместе, братишка.