Я собираю с собой сэндвич на перекус, и мы выходим через парадную дверь. Саймон уехал по поручениям, а нам не хочется ждать экипаж, поэтому мы ловим кэб, чтобы проверить адрес.
Не знаю, что и думать о поступке Эннис. Мне хочется рвать и метать. Она отвлекла репортёра от собственной персоны и любых подозрений, которые могли пасть на неё из-за присутствия в доме брата, помогающего расследовать убийство. Вместо того чтобы замять эту тему, она её раздула, потому что такова Эннис, как я начинаю понимать: театральность и страсть к позёрству у неё в крови. Пресса думает, что она убила мужа? О, вы только посмотрите на её брата — разве вы не знали, какую роль он сыграл в раскрытии эдинбургских преступлений? Она с тем же успехом могла бы нацепить барабан, маршировать вокруг него и разбрасывать конфетти.
Я понимаю, что репортёр заинтересовался Айлой, и Эннис защищала её, и я это ценю. Но если так, почему бы не переключить внимание на саму себя, а не на Грея? Она защитила сестру — и себя — скормив вместо этого брата волкам, и это меня бесит.
Мы знали, что наш таинственный автор листков намекал на роль Грея в текущем расследовании, и появление прессы на его пороге было лишь вопросом времени. Но когда бы они ни пришли, Грей стал бы уклоняться, переводить тему и преуменьшать свои заслуги. Ему нравится оставаться в тени, тихо помогая МакКриди и полиции.
Полагаю, мне стоит впечатлиться тем, что Эннис в курсе дел, которые он расследовал, но это лишь еще больше меня запутывает. Она стыдится своей семьи и при этом каким-то образом следит за тайными подвигами брата? Может, она держит руку на пульсе, чтобы её не застали врасплох, если его когда-нибудь вытолкнут в свет софитов. Или если ей самой станет выгодно его туда вытолкнуть.
— Это… не станет проблемой? — спрашиваю я в кэбе.
— Для Айлы? Мы с Хью уже осознаём риск, и он предпринимает шаги, чтобы защитить её.
Ну ещё бы.
— Это ведь иного рода защита, верно? — уточняет Грей. — Она не станет возражать.
— Не станет, хотя я бы настоятельно советовала ему поговорить с ней об этом, а не пытаться полностью её оградить. Она понимает, что это проблема, и собиралась сама с ним обсудить.
— Я прослежу, чтобы так и было.
Я кошусь на него.
— А как насчёт того, что сделала Эннис? Это не станет проблемой?
— Нет, — твёрдо отвечает он. — Это просто пустая болтовня. Не более. Наука никого не волнует. Что же до того, что я якобы раскрываю преступления — это сочтут всего лишь за сестринскую гордость. — На его губах играет тонкая улыбка. — Что весьма позабавит любого, кто знает Эннис.
— Мне всё равно хочется её придушить.
Он элегантно поводит плечами.
— Если уж отдавать ей должное, ей удалось подсунуть этому малому объедки, которые тот принял за пиршество. Из этого ничего не выйдет, и никто не спросит, почему она была в доме: она ведь очевидно нежная сестра, заручившаяся помощью младшего брата.
Надеюсь на это. Очень надеюсь.
Я смотрю в окно.
— Мы выезжаем из города?
— Почти, — говорит он. — Адрес находится на окраине. Сам я с этим местом не знаком, но возница говорит, что найдёт его.
Возница, возможно, слегка преувеличил. Он делает несколько неверных поворотов и кружит по округе, прежде чем остановиться в конце грунтовой дороги.
— Приехали, сэр, — кричит кучер.
Грей открывает дверь и хмурится.
— Да, я уверен, — говорит мужчина прежде, чем Грей успевает спросить. — Полагаю, вы хотите, чтобы я подождал.
— Пожалуйста.
Грей помогает мне выйти. Затем он отдает мужчине плату за первую половину пути, чтобы тот не волновался, если мы скроемся из виду.
Небольшой столбик указывает, что это действительно тот адрес, что был на бумажке. Мы оглядываемся. Это пустырь, и запах здесь… густой.
— Болото, — говорит Грей. — Или, по крайней мере, я на это надеюсь, хотя город находится выше по склону.
Я содрогаюсь.
— Элитная недвижимость, ничего не скажешь.
— О да.
Мы можем притворяться, что это просто болото, но, скорее всего, этот топкий край создают отнюдь не свежие родниковые воды. Я стараюсь не слишком задумываться о викторианской санитарии. Очень, очень стараюсь. О, сейчас всё лучше, чем было раньше, как объясняла Айла. По крайней мере, они теперь понимают, что перенаселённые города означают загрязнённые водоёмы, а это — болезни и смерть. В Лондоне появилась первая нормальная канализационная система, а в Эдинбурге несколько лет назад в рамках крупного проекта отвели нечистоты от Уотер-оф-Лит.
Мы идем по узкой дороге. Сначала не видно ничего. Заросший кустами, мокрый, зловонный пустырь. Примерно через пятьдесят футов дорога раздваивается. Я смотрю в обе стороны, когда Грей указывает на глубокие колеи в конце левого ответвления — будто здесь не раз парковался экипаж.
Мы идем по тропе, которая становится всё уже, пока не достигаем руин нескольких грубых каменных построек.
— Изменённое русло воды, — говорит Грей, обходя развалины. — Это может быть природным явлением, но скорее вызвано городом.
— Город устанавливает что-то, что меняет сток воды ради собственной выгоды, а здесь внизу это вызывает затопление, из-за чего фермерский дом рухнул, а земля стала непригодной для сельского хозяйства.
— Я придерживаюсь того же мнения.
Было бы легко обвинить в этом город, но по мере роста городского центра потребность в притоке свежей воды и удалении сточных вод увеличивается. Остается только надеяться, что город компенсировал фермеру потерю земли.
— Как думаете, когда это случилось? — спрашиваю я, указывая на разрушенные здания.
— Лет десять назад.
Я прикрываю глаза ладонью от редкой вспышки солнечного света.
— И теперь кто-то купил эту землю и использует её для…? — Я хмурюсь, продолжая осматриваться. — Ни для чего. При таком запахе и сырой почве понадобились бы инженеры двадцать первого века, чтобы превратить это в полезную площадь. Сейчас это годится только для аферы.
Грей вскидывает брови, будто не знает этого слова.
— Мошенничество, — поясняю я. — Кто-то пытается всучить эту землю, выдавая её за нечто иное. Заставляет людей инвестировать в какой-то проект. Но любой, кто сюда приедет, поймет, что это полная лажа.
— И всё же кто-то здесь был, судя по тем следам от экипажа.
Мы проходим мимо разваливающегося амбара и преодолеваем еще футов двадцать, огибая небольшой лесок, прежде чем я восклицаю:
— О!
Грей прикрывает глаза рукой.
— Похоже, у этого участка есть одно неоспоримое преимущество.
— Вид, — говорю я.
Эдинбург возвышается перед нами над полем сочной зелени. Вид — как с картинки. Неужели именно так кто-то продает этот участок? Привозит потенциальных инвесторов сюда, отвлекает их внимание — и заставляет зажать носы, — пока они не увидят этот пейзаж?
— А вот и наш ответ, — произносит Грей.
Я думаю, он имеет в виду вид. Но тут я замечаю мавзолей. Его довольно трудно не заметить среди этого пустыря, но он примостился сбоку от леса, который мы только что миновали, а я была так заворожена видом, что действительно его пропустила.
— Там… мавзолей посреди чистого поля, — говорю я.
— Именно так, — подтверждает Грей, осторожно пробираясь к нему.
— Маловат он, вам не кажется?
— Есть такое.
Грей обходит здание, которое едва ли может вместить четыре плотно уложенных гроба. Что-то в его перспективе кажется мне неправильным, и требуется мгновение, чтобы…
— Образцы! — вырывается у меня.
Когда он оборачивается, я объясняю:
— В вашем выставочном зале стоят образцы гробов. Когда я впервые их увидела, я подумала, что они для младенцев, учитывая уровень детской смертности. Но это сооружение похоже на то же самое. Макет мавзолея. Вроде тех, что показывают потенциальным покупателям. Модель в масштабе, позволяющая рассмотреть проект снаружи и изнутри.
Я дергаю дверь, но внутри обнаруживаю лишь темноту и пустоту.
— Или нет.
Грей рыщет по участку, осматривая мавзолей со всех сторон. Я делаю то же самое, когда мой взгляд падает на отметины в грязи. Выемки на идеально выверенном расстоянии друг от друга. А еще следы ног. Заметив серебристое пятнышко под путаницей подлеска, я наклоняюсь и приподнимаю лист.
— Это ртуть? — спрашиваю я, указывая на каплю жидкого металла.
Он приседает на корточки.
— Она самая. — Короткая пауза, и он кивает. — От фотоаппарата. Отличная работа, девочка.
— Гав-гав.
Его губы дергаются в улыбке.
— Я бы предложил почесать вас за ушком, но подозреваю, вы предпочтете награду.
— Нет, это вы предпочтете награду. А я бы хотела наличные. Звонкой монетой.
Он щелчком отправляет в мою сторону трехпенсовик.
Я ловлю его.
— Премного благодарна, сэр. Я нахожу, что стала весьма падка на деньги.
— Странно. Кажется, это обычное состояние для тех, у кого их нет. — Он становится серьезным. — Если без шуток, Мэллори, если тебе когда-нибудь понадобятся деньги…
— У меня всё в порядке. — Я прячу монету в карман. — Что бы я делала с излишками?
Слабая улыбка возвращается.
— Сбежала бы и открыла собственное детективное агентство?
— Чтобы прогореть и помереть с голоду? Ведь пройдет еще лет пятьдесят, прежде чем кто-то решится нанять женщину-детектива. Мне нравится быть вашей ретивой ученицей. Это снимает ответственность. Если мы облажаемся, виноваты будете вы, потому что я всего лишь девчонка. Удивительно, как я вообще шнурки на ботинках завязывать умею.
Я пристально смотрю на пятно ртути. От фотоаппарата? С чего бы вдруг?..
Я смеюсь, когда до меня доходит ответ.
— Вы разобрались? — спрашивает Грей.
— Бьюсь об заклад, минут через пять после вас.
— Пять секунд, максимум.
Я занимаю позицию рядом с теми выемками — теперь я понимаю, что они остались от штатива. Фотография — вещь не то чтобы новая, но это не значит, что у каждой семьи есть камера или кто-то умеет ею пользоваться. Когда мы видим фото викторианцев, они кажутся нам мрачным народом, что формирует наше представление о них как о людях степенных и скованных. Поверьте, если бы на селфи уходил час, вы бы тоже не лыбились.
Однако фотографии возможны, и именно это здесь провернули. Они построили миниатюрный мавзолей, а затем сфотографировали его на фоне возвышающегося города, и результат должен быть потрясающим. Это викторианский аналог дипфейка. На снимке это будет выглядеть как великолепный полноразмерный мраморный мавзолей на не менее великолепном участке земли.
Только представьте такое пристанище для загробной жизни вашего близкого человека.
— Они продают эту землю под кладбище, — констатирую я.
— Возможно, — отвечает Грей. — Но скорее они продают участки. Или, что еще вероятнее, группы участков спекулянтам, которые только начинают пробовать себя в инвестициях.
— Людям, которые жаждут горячих предложений, но не имеют больших капиталов и недостаточно подкованы, чтобы приехать и лично всё осмотреть.
— Возможно, они ориентируются на инвесторов из-за пределов Эдинбурга — в таком случае фотографий будет достаточно. В конце концов, это же фотография. Какое еще нужно доказательство? — Он встает на то же место, слегка пригибаясь, чтобы поймать ракурс. — В этом есть своего рода гениальность.
— Согласна. Вот она, схема. Янг — могильщик — помогал всё это обустроить и, возможно, даже подыскивал потенциальных клиентов. Затем Бёрнс, у которого огромный опыт в мошеннических инвестициях.
— Мистер Уэйр обеспечивал юридическую сторону и придавал делу налет респектабельности, так как он славится своей честностью.
— Хм-м. Но был ли это Уэйр? Или его клерк, Фишер? Фишер устраивается на работу к уважаемому, но пожилому юристу и проворачивает дела под эгидой его конторы, заманивая даже некоторых клиентов самого Уэйра. Вроде Примроуза.
— Верно. Это кажется более правдоподобным. Мистер Фишер присоединился к фирме всего несколько месяцев назад. Остается лорд Лесли. Мы пока не можем напрямую связать его с этой схемой, но это вполне вероятно, учитывая его интерес к ритуальным инвестициям и тот факт, что Фишер украл документы у одного из его близких друзей и одного из деловых партнеров.
— Стал бы Лесли позволять близкому другу вкладываться в мошенническую схему? — Я оглядываю пейзаж, прежде чем ответить на собственный вопрос. — Скорее нет, но он мог не знать, что лорд Примроуз инвестировал… или же лорд Примроуз не инвестировал, а играл иную роль. Например, приводил вкладчиков.
— Как мог делать и лорд Лесли. — Грей проводит пальцами по фальшивому мавзолею, конек крыши которого едва достает ему до лба. — В этом и суть принадлежности к джентри. Не знаю, иначе ли всё в твоем времени, но здесь люди, не входящие в эти круги, имеют о них весьма искаженное представление.
— Они полагают, что все аристократы сказочно богаты и потрясающе умны, особенно когда дело касается денег.
— Именно. Если обычный торговец, имеющий немного денег для вложений, прознает о схеме, которая привлекла внимание таких людей, как лорд Лесли и лорд Примроуз?
— Инсайдерская наводка.
— Не уверен, что понимаю значение этого термина, но по контексту — да. Им достаточно было бы услышать, что такие люди проявили интерес или вложили немного денег, и они увидели бы в этом блестящую возможность.
— Особенно если благородное сословие делает вид, будто хранит это в секрете. Мешая среднему классу пользоваться возможностями, которые могли бы повысить их собственный статус.
Грей поднимает палец.
— Повысить их состояние. Не статус. Это совсем другое.
— Проклятая британская классовая система. И всё же, наличие денег — это шаг вверх по лестнице для следующего поколения. Это помогло бы их сыновьям быть замеченными джентри.
— А еще лучше — их дочерям.
— Вроде Эннис. — Я замолкаю. — Не могу представить её замешанной в подобной афере. Если бы за этим стояла она, схема была бы куда менее очевидной.
— Афере? Полагаю, это еще одно слово для обозначения мошенничества. Да, если бы за этим стояла Эннис, мы бы не раскусили это так быстро.
— Если мы вообще раскусили, — поправляю я. — Это лишь теория. Нам нужно больше.
— Тогда пойдем поговорим с Хью и посмотрим, сможем ли мы найти этого мистера Фишера.