— Мамочка, тебе опять приснился плохой сон?
Для меня было невозможно взглянуть на эту картину, не услышав в ней отголоска моего детского голоса. И вот, сейчас, когда вошла в комнату, я не могла отвести взгляд от стены, на которой она висела. Я слишком хорошо помнила полутемную комнату, окрашенную в оттенки серого и полуночного, и приоткрытую дверь ровно настолько, чтобы впустить полоску золотистого света из коридора. Темноволосая женщина сидела на кровати, обрамленная темно-фиолетовыми и голубыми цветами, отбрасывая тень на стену. В дверном проеме стояла маленькая девочка в пижаме, прижимающая к себе плюшевого мишку.
Было достаточно просто предположить, что нарисованная сцена изображала ребенка, приходящего в комнату своей матери, чтобы утешиться после ночного кошмара. Но очень немногие могли предположить, что на самом деле все было наоборот. В конце концов, я поняла, почему моей маме приходилось напиваться, чтобы уснуть. Но понимание не обязательно приходит вместе с прощением.
Мой взгляд задержался на этом давно прошедшем моменте, который я запечатлела своей кистью много месяцев назад. Я назвала это «Дурные сны». Эта акварельная картина, висевшая на стене моего общежития, казалась райским уголком пастели в унылой серой комнате школы искусств Изабель в Константине, штат Флорида, в нескольких милях от дома. Несмотря на неблагоприятные обстоятельства, вдохновившие меня на ее создание, я гордилась этой дурацкой картиной на стене. Я прокручивала в голове каждый кропотливый час, потраченный на нанесение акварельных красок слоями на лист, и гордость от того, что наконец-то подписала свое имя в уголке готовой работы — Катрина Дельмар.
И все же в те дни, когда мамы не было дома, как, например, в мой девятнадцатый день рождения всего три дня назад, мне хотелось сорвать ее со стены и спрятать подальше. И вот я стояла там, вспоминая прошлое, которое пыталась похоронить, пока не решила, что больше не хочу вспоминать. Бросив последний взгляд на холст, я сняла его со стены и со смешанными чувствами сунула под раму кровати.
Счастливого мне Хэллоуина.
Когда картина скрылась из виду, я отвлеклась от этого момента и обратила свое внимание на предмет, за которым пришла. Я подошла к маленькому комоду, где он лежал, все в той же коробке, в которой был, когда его доставили по почте три дня назад. Ожерелье. Медленными движениями я подняла его за тонкую цепочку и направилась обратно в ту часть общежития, где жила МакКензи, и где мы готовились к сегодняшней вечеринке.
Мы пытались уложить мои волосы, но я знала, что локоны будут заметны, что бы я ни делала. Это была моя кубинская сторона, проявляющаяся в естественном виде распущенных кудрей и буйных волн темно-каштанового, почти черного цвета, обрамляющих лицо в форме сердечка. Выразительные брови были такими же темными, но подчеркивали мои полные губы. А оливковая кожа стала немного темнее, чем когда я приехала сюда. Каким-то образом мне удалось избежать солнечных ожогов, несмотря на яркое солнце. В целом, я была очень похожа на свою мать, к моему вящему презрению. Я всегда считала ее красивой, но все остальное в ней ослепляло меня.
МакКензи выбрала костюм «сексуальной болельщицы», и, честно говоря, он ей очень шел: рыжие волосы были собраны в пучок и завязаны большим темно-синим бантом, гранатово-красные губы и мини-юбка подчеркивали стройную фигуру. Мне, с другой стороны, казалось, что мои темные глаза и волосы не сочетаются с белым, как перышко, платьем, обтягивающим мою миниатюрную фигуру, и крыльями. МакКензи одолжила мне свой прошлогодний костюм ангела. Я надеялась, что не буду выглядеть слишком нелепо.
— Не забудь нимб. — МакКензи вручила мне пушистую повязку на голову с нимбом на пружинке, и я неохотно надела ее на голову.
Я чувствовала себя немного обнаженной в облегающем атласном платье, которое едва доходило мне до середины бедер. Это было не совсем то, что я выбрала бы для костюма на Хэллоуин, но я была не в том положении, чтобы привередничать. Пока в антикварном магазине в центре города не продадут еще несколько моих картин, я была во власти удачи, щедрости МакКензи и моих быстро тающих сбережений. Но, как мне казалось, был по крайней мере один способ сшить этот костюм самостоятельно.
— О, отличная идея! Оно так мило смотрится с твоим костюмом! — Глаза МакКензи загорелись, когда я вернулась с ожерельем. Я застегнула застежку на шее, слегка кивнув.
— Что ж, ты не ошиблась, — согласилась я, взглянув в зеркало.
Но я надела его не для этого. Помимо того, что это была единственная вещь, которую я могла добавить, которая была по-настоящему моей, я надеялась, что ожерелье послужит напоминанием о том, что нужно держать себя в руках. Мой собственный талисман на удачу, подаренный папой.
Желудок сжался от чувства вины, когда я подумала о нем. Я обещала ему, что буду держаться подальше от выпивки. Но всего две недели назад я была пьяна. Очень пьяна. Может, он поймет. Или, может быть, он просто подумал, что я обречена пойти по маминым стопам. И вот теперь я направлялась на очередную вечеринку.
— До сих пор не могу понять, как отцу удалось подарить мне что-то подобное на день рождения, — выдохнула я, изучая необычный кулон, идеально лежащий на моих ключицах. — Обычно он просто дарит мне что-нибудь вроде принадлежностей для рисования или каких-нибудь странных автомобильных аксессуаров. Ну, знаешь, дурацкие подарки от папы.
Кулон на тонкой серебряной цепочке отразил свет, когда я повернулась, ослепительный, как сине-белый солнечный свет на заливе. Заключенный в изящную оправу из серебряных витых зубцов, он был почти овальной формы, но не настолько симметричный, и почти плоский, почти напоминающий морскую раковину. Но почему-то это не было ни раковиной, ни драгоценным камнем, ни камешком украшения. Это было нечто, не похожее ни на что, что я когда-либо видела раньше, и выглядело как-то естественно, несмотря на свою неземную красоту. Кулон сиял, как стекло, сквозь тонкую жемчужную глазурь, переливаясь множеством цветов — от льдисто-голубого до оттенков зеленого и серебристо-белого. Я не могла избавиться от странного чувства дежавю, которое возникло у меня, когда смотрела на свое отражение в нем, будто каким-то образом видела его раньше.
МакКензи толкнула меня локтем.
— Что ж, в следующий раз просто дай ему знать, когда у меня день рождения. Это так красиво! — Ее энергии иногда могло хватить на запуск ракеты, что заставило меня поблагодарить за большие общежития в восточном крыле ISA, с маленькими отдельными спальнями по обе стороны и крошечной общей кухней по середине.
— Где он вообще его нашел? — Мне пришлось с трудом выдавливать слова из горла, поскольку я все еще была в плену у ожерелья.
— Не знаю, но какая разница! Это великолепно. — МакКензи одарила меня широкой улыбкой. — Но давай сфотографируемся, пока наши прически и макияж еще в порядке. Как только мы окажемся на яхте, морской ветер, скорее всего, все испортит.
— На яхте? — Удивленно повторила я, повысив голос. — Ты сказала, что вечеринка на пляже.
Не отвечая, моя рыжеволосая соседка по комнате вскочила на ноги и исчезла всего на мгновение, прежде чем вернуться со своим драгоценным винтажным фотоаппаратом «Полароид». Она повсюду носила с собой эту отвратительную вещь и пользовалась любой возможностью, чтобы сделать снимок, который можно распечатать на принтере, чтобы пополнить коллекцию, прикрепленную прищепками к гирляндам, висящим над изголовьем ее кровати.
— Ну, она на пляже, — сказала она наконец, заметив мое напряженное выражение лица. — Просто подальше отсюда.
— Что это должно означать? — Я скрестила руки на груди и была взволнована тем, что позволила ей уговорить меня пойти на другую вечеринку.
— Послушай, родители Тая разрешают ему использовать свою яхту для празднования Хэллоуина. Я знаю, что ты не любишь заходить в воду, но технически мы даже не будем прикасаться к воде. Для этого слишком холодно. — Выражение лица МакКензи сразу же вернулось к своему естественному веселому состоянию, когда она упомянула о 27-градусных октябрьских днях во Флориде.
— Да, даже хуже, — фыркнула я, пытаясь смешать смех со стоном, чтобы смягчить сарказм, когда вспомнила кошмар прошлой ночи. — Я просто буду в этом участвовать, окруженная водой.
— Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста. Это будет последняя вечеринка, на которую я тебя затащу. Обещаю.
Я знала, что это неправда. И, конечно же, она тоже это знает. У МакКензи было золотое сердце, но оно определенно основывалось в основном на эмоциях.
— Ты говорила это и в прошлый раз. — Напомнила я ей, вздернув подбородок. Я боролась с желанием закатить глаза, и по плечам пробежала дрожь. Иногда энтузиазм соседки по комнате, которая пыталась помочь мне максимально эффективно провести время в ISA, оборачивался против меня. Например, когда я, спотыкаясь, вышла за дверь на последней вечеринке после того, как выпила слишком много.
— Знаю. Знаю. Знаю. — Слова срывались с ее алых губ. — Но сегодня все будет по-другому. Это костюмированная вечеринка, а не какая-то случайная пятничная вечеринка в общежитии. Все будет по правилам.
Я молча смотрела на МакКензи, обдумывая услышанное. Наконец, я опустила глаза, прежде чем заговорить.
— Не то чтобы я не любила вечеринки. Но… — Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. — Я не хочу закончить так же, как моя мама. Она начала пить и никогда не бросала. Так что я даже не хочу начинать. Но иногда на этих вечеринках я чувствую себя как рыба, выброшенная на берег.
— О, — соседка отложила тюбик с губной помадой. — Хорошо, хорошо. Если ты действительно считаешь, что тебе не стоит идти, то можешь не идти.
Что-то в ее словах заставило меня занять оборонительную позицию. Неужели я действительно не могла контролировать себя? Неужели мне уже было так же плохо, как маме? Если я потерплю неудачу, это будет не в первый раз. Но если я этого не сделаю, это может стать моим шансом доказать самой себе, что я действительно могу все изменить. Я могу быть сильнее мамы. По какой-то причине я вцепилась в ожерелье на шее, будто оно символизировало какую-то внутреннюю поддержку со стороны отца.
— Все в порядке, — сказала я скорее себе, чем ей. — Я пойду.
— Ура! — девушка захлопала наманикюренными ладошками так быстро, как колибри хлопает крыльями. — За это я должна тебе чай с корицей и латте из Sea Dogs! Вот увидишь, ты не пожалеешь.
Посмотрим.
Я покачала головой, все еще не уверенная в своих чувствах по поводу посещения этой вечеринки. Я надеялась, что, во всяком случае, это может дать мне немного вдохновения для студенческой художественной выставки в следующем месяце. Но чистый холст из тряпичной бумаги, все еще приклеенный скотчем к столу в комнате, напоминал о том, что я зашла в тупик. Вдохновение в последнее время ускользало от меня. Я никак не могла сосредоточиться на работе, так как мои кошмары вернулись. Я изо всех сил старалась придать этому какой-то смысл. И я не знала, смогу ли снова написать что-то, что произвело бы такое же впечатление, как та картина, которая привела меня сюда с самого начала.
— Тогда ладно. Пошли. — Я стиснула зубы, решив не повторять ошибок прошлой вечеринки. В ту ночь я поняла, что больше никогда не захочу напиваться. Это было худшее чувство, которое я когда-либо испытывала. Но что было хорошего в той ночи — и что напугало меня больше всего — так это то, что впервые за несколько недель с тех пор, как я переехала в этот прибрежный городок, я проспала до утра без единого кошмара о том, как я тону.