Я открыла глаза и увидела светлую комнату, залитую утренним солнцем. Я прижималась щекой к столу, к чему-то влажному. Подняла голову, чувствуя на щеке мокрую краску, и посмотрела на размазанный рисунок корабля, который теперь был не более чем неузнаваемым калейдоскопом синего и оранжевого. Часть меня тонула, а другая часть извивалась, как неконтролируемое течение. Я увидела себя в этом искаженном сгустке красок, сталкивающихся друг с другом. Что со мной происходило? Я была просто благодарна, что не заснула на своей картине.
Воскресенье я провела на Южной лужайке, дочитывая книгу в попытке отогнать от себя всепоглощающие мысли. Мне нравилось бывать на свежем воздухе, когда это было возможно, потому что, как только наступала ночь, я запиралась до утра.
Хотела еще раз позвонить маме, чтобы подробнее поговорить с ней о нашем «проклятии», но не знала, о чем еще можно спросить ее, чего я еще не сделала. Кроме того, она все равно не могла бы говорить связно. Мне стало интересно, знала ли мама о наших предках и их удручающе короткой продолжительности жизни. А если я расскажу ей, станет ли от этого только хуже? Какая у нее будет мотивация, если она будет думать, что гарантированно не проживет и года? Мне нужны были ответы. Мне нужно было что-то сделать. Пока я не выяснила, может быть, я могла бы, по крайней мере, сосредоточиться на другой загадке, терзающей мою совесть. Серена.
В тот вечер я еще раз погуглила имя Серены, но безрезультатно. Не знаю, почему надеялась на другой исход, но, как и в прошлый раз, по ее делу не было найдено ничего ценного. И от лейтенанта я ничего не получила в ответ.
Пыталась исследовать русалок, сирен и магию, но это привело меня только к обычным мифам и сказкам, в которых не было информации об использовании чешуи, о которых я бы еще не подумала. Чувствовала, что время застыло, и ненавидела это. Не зная, что делать дальше, мне мешала какая-то таинственная часть истории, которую я, возможно, никогда полностью не смогу разгадать.
Следующие несколько дней я была в тупике. Папа каждый день присылал мне смс с новостями о маме. И каждый день было одно и то же. Отключалась, спотыкалась или, наконец, засыпала. Я подождала, отправила лейтенанту еще одно электронное письмо и подождала еще немного. И каждый вечер, закончив домашнюю работу, я пыталась разобраться в датах и именах маминых предков.
С каждым днем я чувствовала, что надвигается что-то угрожающее. Мои кошмары по-прежнему были беспорядочными, но когда они приходили, то становились сильнее, чем когда-либо. Иногда казалось, что пение этой странной колыбельной помогает, но даже оно было непоследовательным, поэтому я никогда не знала наверняка, чего ожидать. Ничто не пугало меня больше, чем мысль о сне, хотя тело постоянно стремилось ко сну. Я боялась того, что могло проникнуть и в мой разум, и в мою комнату, пока я спала, поэтому каждую ночь лежала без сна, ожидая худшего.
Каждую ночь, запершись в общежитии, я занималась домашними заданиями и добавляла все мыслимые мелкие детали к своей картине. По мере того, как проходил каждый обычный день, я почти убеждала себя, что ничего этого никогда не происходило. Что пиратский корабль, проклятие русалки, Беллами, Майло, Вальдес — что все это было плодом моего воображения, галлюцинацией. Но тонкая цепочка на шее постоянно напоминала мне об обратном.
Кроме того, хотя это и казалось абсурдным, я была убеждена, что кто-то каким-то образом наблюдает за мной. Либо так, либо я была не в себе. Каждый день после обеда, когда я возвращалась в общежитие с занятий, величественная белая птица с темными крыльями, намного крупнее чайки, скользила рядом со мной и садилась на стену залива. Она оставалась там до наступления темноты, после чего, наконец, взлетала и исчезала в лучах заходящего солнца. Но было неясно, следила ли она за мной или защищала.
В следующую среду утром меня разбудил будильник. В 8:30 у меня было занятие, и это был мой третий перерыв, так что у меня оставалось всего 15 минут, чтобы одеться и выйти за дверь. Не обращая внимания, я перевернулась, схватила свой телефон и прижала его к себе, зарывшись носом в одеяло. С затуманенным взором я проверила электронную почту, молясь о том, чтобы хоть что-нибудь пришло от полиции. Я чуть не взвизгнула от восторга, когда увидела имя лейтенанта в почтовом ящике. Наконец-то.
Привет, Катрина,
Хорошо, что ты знакома с МакКензи. Эти записи являются общедоступной информацией, но, вероятно, потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы добраться до них, если бы ты не спросила меня напрямую. Вокруг этой истории много странного, но, надеюсь, это поможет. Удачи в твоем проекте.
— Лейтенант Берк
К письму был приложен отсканированный PDF-файл с записями. Мои дрожащие пальцы не могли нажать на вложение достаточно быстро, чтобы открыть документ. Я знала, что мне нужно собираться на занятия, но мне было все равно. Взгляд устремился в отчет, я просматривала уже известную мне информацию, отчаянно пытаясь найти что-то новое. И вот я увидела это. Имя и адрес единственного свидетеля происшествия. Имя единственного человека, который мог бы рассказать мне то, что мне нужно было знать, — владелица морского цирка «Виста Лагуна» Синтия Гутьеррес.
Запомнив название и адрес, я быстро погуглила название улицы. Она была примерно в 25 минутах езды от Изабель. Мне пришла в голову мысль, что адрес, возможно, уже недействителен, учитывая, что этот отчет был написан более тридцати лет назад. И Синтии, возможно, уже не было в живых. Но это был мой единственный шанс раскрыть хоть какую-то часть правды.
Цифры в верхней части экрана телефона требовали внимания, пока шел отсчет минут. Я уже опаздывала. До урока оставалось пять минут. Но мысли неслись вскачь, и я была бессильна их остановить. Хотя обычно я была сторонником посещаемости, сегодня это не имело значения. Мне было все равно, потому что знать правду о двух таинственных пиратах, соперничающих за мою верность, было важнее. На карту поставлены все наши судьбы.
Решив пропустить урок, с дрожащими руками я оделась торопливо. Закинув рюкзак на плечо, побрела к двери, игнорируя слабую боль в лодыжке и молясь, чтобы это путешествие не прошло даром.
Поездка только усиливала мое нетерпение с каждой минутой, и каждый светофор усиливал чувство срочности. Сворачивая в небольшой район, задержала дыхание, сомневаясь в собственной психической устойчивости. Я действительно это делала? Разговоры с незнакомцами не были моей сильной стороной, но до этого момента забывала о данном факте. Я правда планировала просто подойти к двери какого-то случайного человека и расспросить его об убийстве восьмидесятых годов?
Я крепче сжала руль, чувствуя, как напряглись нервы. Голос робота-навигатора приказал мне повернуть направо, и я повиновалась. Это было оно. Люсиль-стрит. Теперь мне просто нужен был дом номер 405. Медленно ведя «Чероки» мимо рядов таунхаусов, я не сводила глаз с почтовых ящиков, все время борясь с ощущением страха, от которого у меня крутило живот.
По счастливой случайности, на крыльце маленького желтого таунхауса по адресу Люсиль-стрит, 405 стояла женщина. Единственное свободное место на подъездной дорожке было занято, поэтому я медленно припарковала машину у бордюра. Закрыв глаза и в последний раз глубоко вздохнув, прежде чем выйти из машины, постаралась как можно дружелюбнее подойти к женщине, поливавшей растения.
На вид ей было за тридцать, и выглядела она усталой, ее волосы светло-коричневого цвета были собраны в свободный пучок. Она одарила меня неуверенной улыбкой, будто хотела казаться дружелюбной, но это больше походило на быстрый, неловкий оскал. Я могла сказать, что она немного насторожилась при моем приближении, поэтому подняла руку, чтобы помахать ей.
— Эй, доброе утро! — Я старалась говорить как можно милее, желая, чтобы голос был таким же очаровательным, как у МакКензи в тот момент. — Меня зовут Катрина. Я ищу миссис Синтию Гутьеррес. Она раньше жила здесь. Вы ее знаете?
— Я — Синтия. — Женщина ослабила хватку на водяном шланге, и поток воды прекратился. — Чем я могу вам помочь? — Она не казалась обеспокоенной, но и вежливой тоже не казалась. Я была немного шокирована ее возрастом. Как могло случиться, что тридцать лет назад она владела бизнесом, а сейчас выглядит моложе моей мамы?
— Ну, — я приготовилась ко лжи. — Я работаю над исследовательским проектом для школы и хотела бы задать несколько вопросов о морском цирке «Виста Лагуна». Вы были владелицей?
Женщина замолчала, глядя на меня так, словно я только что раскрыла какой-то секрет, о котором мне не следовало знать. Она опустила руку с разбрызгивателем, и ее взгляд стал твердым, когда она заговорила.
— Это, должно быть, моя мать. У нас с ней одинаковые имена, — произнесла она, становясь серьезной.
— Она… она здесь? — Я подавила приступ дискомфорта, заставивший меня почувствовать вину за то, что я беспокою этих случайных незнакомцев.
Синтия вздохнула.
— Она здесь, но… – Она остановилась на полуслове. — Она не совсем в хорошей форме.
— Простите. — Я опустила глаза и прочистила горло, в котором пересохло от нервов. Обычно я бы приняла такой ответ и ушла, но я не могла позволить себе так легко отступить, не после всего. — Как вы думаете, она сможет ответить на один-два вопроса? Это займет всего минуту. — Я изо всех сил старалась, чтобы это прозвучало убедительно.
— В последнее время у нее обостряется болезнь Альцгеймера. Она не сможет ни на что ответить.
Мое сердце упало при упоминании о болезни. Если время уничтожило то единственное, что мне было нужно от нее, ее память, то у меня почти не было надежды когда-либо узнать правду о том, что произошло той ночью.
Синтия смерила меня холодным взглядом, я замкнулась себе и начала отворачиваться, когда мое внимание привлек скрип входной двери на переднем крыльце. Маленькая, хрупкая фигурка выползла наружу и высунула голову из-за двери.
— Что… что такое?.. Que está pasando (исп. «Что происходит»)? — Хрупкая пожилая женщина в розовом халате и с кофейной чашкой в руках протиснулась через дверь на крыльцо.
Синтия бросила на меня раздраженный взгляд, отпустила шланг и шагнула к пожилой женщине, забирая у нее кружку и пытаясь развернуть ее спиной.
— Nadie (исп. «Ничего»), ма. Возвращайся в дом. — Я узнала испанское слово, означающее «ничего». Папа не многому меня научил, но я достаточно наслушалась сальсы, которую он всегда слушал на радиостанциях в гараже.
Пожилая женщина не поддалась на уговоры дочери и уставилась на меня остекленевшими глазами. Она смотрела на меня так, словно пыталась кого-то узнать, прищурив глаза, которые и без того были почти закрыты дряблой кожей и морщинами.
— Серена, это ты? — Ее морщинистые глаза расширились, и искра радости зажглась на ее лице, хотя она и запиналась, произнося слова. — Я не видела тебя… с Рождества.
— Нет, миссис Гутьеррес, меня зовут Катрина Дельмар, — поправила я, делая шаг вперед. — Но я знаю Серену. Или, по крайней мере, я знаю о ней. — Радостное выражение на лице пожилой женщины медленно сменилось замешательством. Синтия, все еще пристально смотревшая на меня, тоже выглядела озадаченной.
— Кто такая Серена? – спросила она.
— Не говори глупостей, hija (исп. «дочка»), — пожурила ее миссис Гутьеррес. — Ты же знаешь Серену. Серену La Reina (исп. «Королева»). Она… она… — Женщина замолчала, глубоко вздохнув. — …наш звездный исполнитель.
Она указала на меня дрожащей рукой, испещренной морщинами.
— Иди сюда, Королева.
Я нерешительно поднялась по деревянным ступенькам, чтобы встретиться с ней на крыльце. Она взяла меня за руку, и ее речь неожиданно стала более плавной.
— О, Королева, тебе нужно порепетировать перед завтрашним выступлением… Новые ласты… Ты видела ласты? Изготовлены на заказ…
— Миссис… Гутьеррес, — я втянула в легкие влажный воздух Флориды. — Я не Серена. Но не могли бы вы рассказать мне о ней?
— О, хммм… — пробормотала она. — И когда же ты сюда попала? Кто… кто ты такая? — По тому, как она водила глазами, я поняла, что она все еще в ужасном замешательстве. Именно тогда я вытащила телефон из заднего кармана шорт и показала ей фотографию Серены в газете.
— Я – Катрина, — напомнила я ей.
— Ой. А… где Серена? — она села, насторожившись, будто искала девушку.
— Мне жаль тебе это говорить, но Серена скончалась несколько лет назад. — Синтия вздернула подбородок и угрожающе посмотрела на меня.
Руки миссис Гутьеррес дрожали, когда она брала у меня телефон. Мне показалось, что она изучала снимок несколько часов, пока мы с Синтией ждали ее реакции. Я молча молилась, чтобы не расстроить ее.
Пожилая женщина обернулась, все еще держа мой телефон.
— Мама? — Синтия положила руку на сгорбленное плечо матери.
Мы услышали дрожащую мелодию, слетевшую с губ пожилой женщины. Сначала это было невнятное бормотание, но затем ее голос стал громче, пока слова не стали отчетливыми. Она спела каждую строчку безукоризненно, без единой запинки.
На берегу моря встретимся еще раз
При свете луны люби и оставь
С наступлением рассвета
Вечно меня преследуй
Я инстинктивно сжала ожерелье, когда песня закончилась. Оно стало странно теплым в руке.
— Что это была за песня, ма? — спросила Синтия, сбитая с толку внезапной ясностью речи матери.
— Серена когда-то пела эту песню. Все время. На самом деле, она пела ее, когда…
— Когда что? — Я не хотела вмешиваться, но ее слова захватили меня в плен, и я не могла позволить ей остановиться на достигнутом.
Она обернулась и посмотрела на меня через плечо.
— Когда ее похитили.
Миссис Гутьеррес пригласила меня на чашечку кофе «Бустело», к большому неудовольствию Синтии, но она не могла спорить с этой маленькой вспыльчивой старухой. В моем представлении, она была именно такой, какой я хотела бы представить себе бабушку, с которой мне так и не довелось встретиться.
— Сейчас ты так сильно напоминаешь мне ее… – Она замолчала, когда похлопала меня по руке со своего места за столом. Я почувствовала, как улыбаюсь, пока взгляд блуждал по маленькой кухне. Стол из старого вишнево-красного дерева как нельзя лучше контрастировал с пастельно-желтыми шкафчиками и белыми занавесками с оборками. Запах детской присыпки и кофе наполнил мои ноздри.
— Судя по слухам, Серену любили многие, — сказала я, дуя на обжигающе горячий напиток в кружке.
— О, так и было! — миссис Гутьеррес закрыла глаза. — Она была настоящей звездой. Ей нравилось выступать. Она вся светилась, когда надевала эти ласты. Плавать ей было удобнее, чем ходить. Мы всегда шутили, что она настоящая русалка. — Внезапно она приложила палец к щеке. — Если подумать, у меня есть несколько фотографий! — Она повернулась к Синтии. — Эй, hija (исп. «дочка»). Достань из книжного шкафа маленький фотоальбом. Тот, синий.
Синтия покачала головой и встала, чтобы выполнить просьбу. Вернувшись с альбомом, она положила его перед матерью, которая радостно улыбнулась, и розовая помада растеклась по ее морщинистым губам. Но затем она исчезла так же быстро, как и появилась.
— Почему… что это?
— Ты просила фотоальбом, ма.
— Я… кофе подгорел? Ты купила… продукты вчера?
Синтия на мгновение закрыла глаза и вздохнула.
— Может, вам лучше уйти, — сказала она мне, как только открыла глаза.
— Не будь грубой, — отрезала миссис Гутьеррес. — Покажи фотографии.
Со стоном поражения Синтия листала фотографии в альбоме, пока мать не остановила ее, когда увидела небольшую подборку фотографий с ее шоу.
— Мира, — сказала она, указывая пальцем, — о, посмотри на Серену. Оранжевый… она любит оранжевый. И золотые… косички в ее волосах…
Я наклонилась над столом, любуясь фотографией. Хотя она была немного нечеткой из-за времени, я без труда смогла разглядеть изображение сияющей девушки, которая махала рукой зрителям, наблюдавшим за ней через стеклянный барьер. Ее хвостовой плавник был оранжевого цвета с золотыми вкраплениями, а на ней был бюстгальтер в виде ракушек и морских звезд кораллового цвета на фоне нежной смуглой кожи. На мгновение было легко забыть о ее ужасной судьбе.
— Она кажется замечательной, — кивнула я. — Где именно проходило ваше шоу?
Пожилая женщина откинулась на спинку стула.
— Ну, ты помнишь… Место в центре города. У залива, видишь? – Она указала пальцем мне на изображение здания с большими желтыми буквами циркового шрифта, над входом висел синий полосатый занавес. Это могло быть где угодно в центре Сент-Огастина или Константина, но я полагала, что это не имеет значения.
— Иногда Серена специально появлялась на берегу океана недалеко от пляжа Константин. Они все получили от этого такое удовольствие, — старуха надолго задумалась.
— Они? — спросила я.
— Туристы. Местные жители. Дети… Поклонники. Они оставляли ей записки… присылали… присылали цветы. Но был один, которым она восхищалась в ответ. Он приходил к ней по вечерам, и она приводила его за кулисы. Иногда я заставала их поздно возвращающимися с купания при лунном свете. Якобы он был очень красив. Черные волосы, приятное лицо. И все такое.
Я навострила уши при упоминании об этом особом поклоннике.
— Итак, что с ней случилось, если вы не возражаете, я спрошу?
Внезапно теплый тон женщины стал ледяным.
— Bueno (исп. «Хорошо»), у тебя перед глазами вырезка из газеты. Там написано, что произошло.
Я моргнула, чтобы сдержать жар, который вспыхнул у меня на лице от смущения.
— Да, но вы действительно верите, что она утопилась? — Я выдавила из себя вопрос.
— Не знаю… она утопилась? Кто? Нет… она бы этого не сделала. Она здесь? — резко спросила женщина, огляделась по сторонам и позвала ее по имени. — Серена. Королева, куда ты ходила, дорогая?
Я не могла отделаться от ощущения, что эта маленькая старушка знает больше. Я верила, что она что-то знает. Если бы я только могла вытянуть это из нее. Мне нужно было направить ее к еще одному всплеску ясности. И тут вспомнила слова Рассела о том, что Вальдес угрожал ему, если он кому-нибудь расскажет. Возможно, то же самое было и с миссис Гутьеррес. Копнув поглубже, я набралась смелости, чтобы добиться от нее большего.
— Вы можете рассказать о том, что на самом деле произошло той ночью? Этой ночью? — Я указала на газетную вырезку.
Синтия вскочила, чуть не опрокинув стул.
— Ладно, хватит.
Но, к моему удивлению, миссис Гутьеррес протянула руку и жестом велела дочери сесть обратно.
— Я не могу… я не могу доказать, что произошло. Никто не поверил мне… никто… никто мне не поверит. — Ее опущенные глаза заблестели от влаги, и я могла только догадываться, что она пытается сдержать слезы.
— Отец Серены поверил бы вам. Он знает, что она не убивала себя. Он знает, что полиция скрыла это, потому что не смогла собрать все воедино. — Я сделала паузу, и не знаю, какая смелость на меня нашла, чтобы сделать это, но я осторожно положила руку поверх ее ладони через стол. — И я думаю, вы тоже это знаете.
Пожилая женщина разрыдалась и, опустив голову, начала безудержно всхлипывать.
Синтия тихо выругалась и снова встала.
— Мне все равно, девочка, тебе нужно уйти. Посмотри, что ты с ней делаешь! Ты приходишь сюда и задаешь ей вопросы обо всех этих странных вещах, напоминая о прошлом, которое она едва помнит…
— О, нет, hija (исп. «дочка»), — фыркнула миссис Гутьеррес, пытаясь взять себя в руки. — Я хорошо это помню. Слишком хорошо. Но они думают, что я ненормальная. Ты тоже так думаешь. — Она замолчала, глядя на свою хмурую дочь. — Но, может быть, сейчас здесь есть кто-то, кто выслушает меня.
Я смотрела на нее, цепляясь за ее слова. Отчаяние никогда раньше не проявлялось во мне с такой силой.
Миссис Гутьеррес устроилась в кресле поудобнее и уставилась в одну точку на полу рядом с собой.
— Я была с ней в тот вечер, — начала она, не двигаясь с места. — Это было сразу после нашего шоу… в пятницу. Она взяла ласты и пошла на пирс, чтобы поплавать в одиночестве. Она училась свободно нырять в них. Я, конечно, пошла с ней, ради безопасности. Этот хвост был таким тяжелым. Я действительно не понимаю, как она так хорошо плавала в нем… — Она помолчала. — Что я тебе уже говорила? Я… прости.
— Вы сказали, что это был вечер пятницы с Сереной.
— О, да… я ждала ее там, на берегу. Она ушла под воду некоторое время назад. Я уже начала беспокоиться. Я подумала, что она слишком долго находилась под водой. Но потом она, наконец, вынырнула, улыбаясь. Я сказала, что уже поздно и нам пора. Когда я возвращалась к фургону, Серена захотела задержаться на минутку и понаблюдать за волнами. А потом…
Ее голос затих, а глаза заблестели. Я кивнула, чтобы подбодрить ее.
— Мужчина… он напал на нас. Понятия не имею, откуда он взялся. Будто он появился из самой воды. И у него был… меч. Кинжал. Я помню… Но я не могла как следует разглядеть его лицо из-за длинной бороды. Это было самое странное. Я подумала, что, может быть, он заблудившийся уличный артист или что-то в этом роде, но в его глазах было что-то от el diablo (исп. «дьявоал»). Он… он чего-то хотел… от Серены.
Я трясла ногой, чтобы успокоить нервы. Я подозревала, что она говорила о Вальдесе. Если это было что-то похожее на грозный взгляд человека, которого видела на корабле, я точно знала, что она имела в виду. Старушка перевела дыхание и продолжила:
— Я пыталась остановить его, но он ударил меня так, что я потеряла сознание. Я очнулась… всего на минуту. Я не могла пошевелиться, но увидела, как он забирает Серену. И тут из ниоткуда появились двое молодых людей, чтобы остановить его.
Беллами и Майло.
— Одного из них я знала… ее любовника. Он продолжал кричать: «Она не такая, как ты думаешь!» Он… он умолял мужчину оставить ее. Второго я не узнала, но он был примерно того же возраста. Они пытались оттащить его от нее… но я не видела, что произошло после этого, прежде чем снова потеряла сознание. Кто-то отнес меня в безопасное место. Я очнулась в больнице.
Рассел.
Синтия переводила взгляд с меня на свою мать и обратно. По выражению ее лица я поняла, что она считает нас обеих неуравновешенными. Миссис Гутьеррес вытерла слезинку, которая грозила скатиться по ее морщинистой щеке.
— И я ничего не смогла доказать. Мысль об убийстве была отвергнута. Доказательств нет.
Я подыскивала слова, чтобы ответить. Ее очевидное горе напомнило о том, как Рассел разбился вдребезги прямо у меня на глазах.
— Мне так жаль, что вам пришлось это пережить. И я сожалею о Серене. Она этого не заслуживала. — Я сжала ее руку, и она посмотрела мне в глаза. — Но есть еще кое-кто, кому нужно знать правду. Отец Серены считает, что ее поклонник помог убить ее. Возможно, ему поможет успокоиться осознание того, что все это время он пытался спасти ее.
Миссис Гутьеррес кивнула и достала фотографии Серены из своего фотоальбома.
— Отнеси ему эти фотографии и передай то, что я сказала тебе. Расскажи ему, кто я. Если он все еще не поверит тебе, можешь прислать его сюда, и я расскажу ему сама… я расскажу ему сама.
— Большое вам спасибо, сеньора, — сказал я ей, забирая у нее небольшую коллекцию фотографий. — Я рада, что познакомилась с вами и вашей дочерью. Для меня много значит, что вы нашли время поговорить со мной.
Синтия, скрестив руки на груди, по-прежнему смотрела на меня так, словно я была помехой, но я все равно одарила ее искренней улыбкой.
— Надеюсь, ты получила то, что хотела для своего проекта. — Она произнесла слово «проект», показывая пальцами символ кавычек.
— Да, получила, — я наклонила к ней подбородок. — Это было именно то, на что я надеялась. И я не знаю, как вас отблагодарить.
— Спасибо, Катрина, — перебила ее миссис Гутьеррес, — потому что теперь мне не придется уносить с собой в могилу то, что на самом деле случилось с Сереной Лавдей.
Волна облегчения захлестнула меня. Я была в восторге от мысли, что Рассел, возможно, наконец-то узнает о том, что произошло, и, возможно, сможет избавиться от ненависти к Беллами и Майло.
Когда я спускалась по ступенькам крыльца, пожилая женщина в последний раз высунула голову из входной двери, чтобы помахать на прощание. Я была так благодарна ей за гостеприимство, что мне даже стало немного грустно уходить. Когда я повернулась, чтобы уйти, она снова заговорила.
— Кто ты?.. Кто ты, милая? Не думаю, что мы знакомы. Должно быть, я была наверху, пока ты была в гостях.
— Я — Катрина. Катрина Дельмар. Я… — Я быстро кое-что придумала. – Я — подруга Серены. — Я улыбнулась.
— О… Дельмар. «Из моря», понимаешь?
— Тогда, полагаю, я в нужном месте. — Я улыбнулась ей в ответ.
— О, да, я верю, что это так, nena (исп. «девочка»). Dios te bendiga! (Исп. «благослови тебя Бог!») И не забудь купить продукты! — И с этими словами она исчезла в доме, плотно закрыв за собой дверь. И когда я отступала, не могла не взглянуть на маленький белый домик на углу, с его дверью-сеткой и подвесными цветочными корзинами, и подумала, какую тайну он хранил все эти годы. До сих пор я начинала понимать одну штуку о Константине… все было не так, как казалось на первый взгляд.